After the Fall

      — Отпустите меня!       Серые стены старой больницы проносили по всему зданию ужасные крики, полные ненависти вперемешку со страхом, которым был пропитан каждый холодный кирпич многолетнего строения. Два крупных санитара с огромным усилием тянули в своих пугающе мощных руках худого парня, отчаянно сопротивляющегося мужчинам. Он пытался выбраться из цепких рук и рвануть в противоположную от них сторону, но сильные удары лакированных палок-дубинок с каждым разом заставляли его пылающие огнем глаза потухать, отчего силы покидали его, но нарастающие с каждой секундой чувства ненависти, страха, злости и разочарования вырывались из него криками проклятья на всех, по чьей вине он угодил в это отвратительно пугающее в вечернем сумраке здание.       Длинным и темным коридорам, обрамленным десятками железных, местами ржавых, дверей, будто не было конца. Тянулись они в непроглядную темноту холодного металла, который едва освещал болезненный свет от старых ламп. Растерянные глаза парня бегали по помещению, стараясь ухватиться за что-нибудь, что бы помогло ему совершить побег, но кроме редкого персонала в посеревших халатах и иногда мелькающих лиц пациентов через щели небольших дверных окон он ничего не видел. Однако больно знакомый и прожигающий спину взгляд заставлял не видеть ничего, кроме них, полных подавляющего превосходства и немого равнодушия к происходящему в то же время. Рычащие слова ненависти не на секунду не покидали обладателя тех глаз, но в ответ скованный в цепи рук парень видел лишь раздражающую еще больше ухмылку.       — Ненавижу тебя! Я не псих, блять! — кричал он, пытаясь встретиться со своим человеком лицом к лицу, однако он увидел только грозную физиономию врача и шприц в дрожащих руках медсестры.       — Все вы так говорите, — хмыкнул мужчина, кивком головы давая понять девушке о последующей процедуре.       Тонкая и острая игла вонзилась в бледную кожу, заставляя парня задрожать от проникновения в его тело хлорпромазина*, быстро исчезающего из шприца и растекающегося по венам. Чувствуя, что силы все еще не покинули его, он отчаянно боролся, на что врач просто качал головой, иногда поглядывая на наручные часы, выглядывающие из-под заляпанного жиром рукава больничного халата.       — Чон Хосок, вы, честно говоря, невовремя к нам "заглянули", но, надеясь на ваше благоразумное поведение, мы поместим вас в двухместную палату.        Карие глаза парня уставились на доктора с огромной злостью, что заставила его поежиться. Рычание Хосока, казалось, оглушало всех присутствующих, отдаваясь эхом от темных стен коридора, внушая неподдельный страх обреченности и пожизненного заточения в одинокой камере своих мыслей, наводящих ужас фантазий, фантомной боли, кровоточащих ран и воспаленных мест от насильно введенных инъекций. Казалось, ненависть Хосока отравляла все его сознание, создавая страшные картины в его голове, что острыми лезвиями терзали его тело до неосознанных криков накатившей истерики. Однако постепенно дыхание выравнивалось, заставляя парня успокоиться и будто бы впасть в глубокий транс. Перед глазами все поплыло, а исказившееся лицо врача вовсе исчезло, только отдаленный голос напоминал о том, что он не иллюзия и все еще находится где-то рядом.       Тело Хосока обмякло в руках мужчин, а побледневшие губы дрожали в попытке сказать что-либо. Расфокусированный взгляд метался по коридору в поисках четкой картины, но накатившая откуда-то усталость захватила его, отчего глаза парня закрылись, оставив для него лишь темноту и глубокий сон, что не давал проснуться от пульсирующей боли в руке, где игла вонзилась в кожу...       Ощущение необычайной лёгкости позволило почувствовать вкус свободы, которой сейчас так не хватало, однако резкая боль в мышцах пронзила исхудавшее бледное тело парня, как только он пришел в себя. Несколько минут, которые, казалось, длились вечно, Хосок лежал, уставившись в темный, крошащийся потолок, который будто бы опускался, намереваясь безжалостно раздавить все, что находится под ним, но было абсолютно плевать, ведь физическая боль никогда не сравнится с той болью, что испытывала истерзанная человеческая душа.       Хотелось кричать и крушить все вокруг, но сил совсем не осталось. Сморгнув подступающие слезы, парень приподнялся на локтях, чтобы подобрать под себя старую, дурнопахнущую потрепанную подушку, зарыться в нее носом, обнять, представляя, что это живой человек, который согреет своим теплом, морально поддержит, похлопает по плечу и скажет, что все непременно будет хорошо, что он не оставит его наедине со своими чудовищными мыслями, которые пронизывали черепную коробку, словно острые сверла.       — Противное излечивается противным, – разлился по палате бархатный голос, отдаваясь в ушах легкой вибрацией.       Издав сдавленный крик, Чон стал быстро перебирать ногами, смяв всю простыню, и прижался к стене у изголовья железной кровати, сжимая подушку до побелевших костей в пальцах.       — Твою мать! – завопил Хосок чуть ли не во все горло, медленно опуская дрожащие ноги на пол, не сводя глаз с нарушителя своего покоя.       — Вот так, смирно, – продолжая смотреть на спокойно сидящего на его кровати человека, в чьем взгляде читалось легкое недоумение, парень медленно проговаривал эту фразу, вытянув руки вперёд себя, как бы защищаясь подушкой, плетясь к толстой металлической двери, изредка спотыкаясь.       — Я не такой, слышишь? Не такой! – закричал Хосок, видя, как медленно поднимается тело, полностью закутанное в тонкое старое одеяло.       Смотря на дрожащий кокон, что постепенно увеличивался в размере, закрывая собой единственный источник света в небольшой комнате, Хосок развернулся и вцепился трясущимися руками в железную плиту, не обращая внимания на следы немного заржавевшего металла на коже и царапины, что остаются после соприкосновения. Нахлынувший ужас заставлял его терзать неподвижную дверь в попытках выбраться из палаты, давящей на его сознание, а странные звуки, исходящие в глубине комнаты, пугали до мурашек, до стеклянного взгляда и застывшей в жилах крови. Приближающийся шепот порывался достать своими когтистыми лапами до плеч Хосока, который отчаянно цеплялся за любые выступы в надежде выбраться из этого кошмара, что надвигался поглощающим на всем своем пути океаном.       Неожиданно дверная ручка поддалась, отчего Хосок кубарем вылетел из палаты, разбив свои колени, защищенные непонятными тонкими больничными штанами, открывающими вид на его тонкие щиколотки. Не обращая внимания на тянущую к земле тяжесть во всем теле, Хосок через боль поднялся на свои дрожащие ноги и побежал что есть силы по пустому коридору, которому будто не было конца, а темные стены с каждым шагом все сужались, заставляя полностью поддаться панике и еще быстрее устремиться из этого пугающего места.       Потерявшись во времени и пространстве, Хосок остановился, прислушавшись. Голоса и топот тяжелых армейских ботинок были едва слышны, но все равно заставили напрячься. Однако бежать он больше не мог: дыхание сбилось, а ноющие от падения колени дали о себе знать. Привалившись к стене, парень пытался прийти в себя, чтобы вновь продолжить искать выход из больницы. Указателей в коридорах не наблюдалось, как и планов эвакуации, которые были почему-то надежно спрятаны от глаз пациентов. Промелькнула мысль, что никто даже не надеется на то, чтобы они выбрались в случае пожара. Оглядевшись еще раз, Чон увидел перед собой тени, что увеличиваются с каждым шагом их обладателей за поворотом. Еще несколько шагов, и Хосок, скрывшийся за первой попавшейся на его глаза открытой дверью, увидел, как два массивных санитара вели щуплого парня, что-то мычащего и ищущего своими блестящими от слез глазами. Непрерывный шепот срывался с его губ, а метающийся взгляд казался бешеным, отчего Хосок задрожал, когда их глаза на миг встретились.       Парень закричал и попытался вырваться из сильных рук работников, повторяя одну и ту же фразу:       — Спаси меня! Спаси меня! Спаси меня! — каждый раз он становился все громче, стремясь всем телом к двери, из-за которой Хосок наблюдал за ним и пытался бороться с подступающей тошнотой. Желчь засела в горле, а голова кружилась от всего происходящего.       Сердце то билось с огромной скоростью, то резко замирало, отчего Хосоку казалось, что он просто скоро умрет в этом грязном месте, и последним его видением будет тот тощий парень, что сломанными пальцами с выдранными ногтевыми пластинами пытался добраться до него, не замечая, как слюна, смешанная с кровью от выбитых зубов, стекает по подбородку. Его крик все еще был слышен в ушах Хосока, хотя он видел, как тот мальчик потерял сознание от тяжести удара дубинкой по затылку и радостному хмыку одного из санитаров. Он все наблюдал, как сдирались ноги парня в кровь, когда мужчины, не заботясь о нем, волокли его по полу, и до тех пор, пока они не скрылись за углом, Хосок не смел высовываться из своего временного убежища.       Через время путь оказался чист, а голоса медленно затихали, иногда отдаваясь эхом от мрачных стен больницы. Выбравшись незаметно и осторожно, Хосок побежал в противоположную сторону, совершенно забывшись, откуда он сам пришел в это место. Петляя по коридору, Чон уже не мог вспомнить, был ли он в этом месте или нет: все выглядит до ужаса одинаковым и постепенно сводит с ума от однообразности и ощущения замкнутого круга. Темнота все сгущалась, а в здании ни единого намека на свет, отчего Хосок поежился, и едва не спотыкаясь о разбросанные на полу предметы, пытался пробраться к лестничной площадке, которая находилась в самом конце коридора, приковывая взгляд неожиданно появившимся указателем.       Медленно спускаясь по холодным и стирающим босые ноги ступенькам, Хосок прислушивался к каждому шороху, к каждой песчинке под ногами, к каждому камушку, что оглушающе скатывался с негладкой поверхности и ударялся о голый бетон. Атмосфера, казалось, все накалялась, а навязчивые мысли заставляли Хосока то и дело вздрагивать и покрываться мурашками.       Первый этаж был совсем близко, и Хосок облегченно выдохнул, радуясь своему почти совершившемуся побегу, но его планам не суждено было сбыться, так как сразу же он встретился со злыми и насмешливыми глазами знакомого врача, который демонстративно держал в руке шприц. За его спиной возвышались двое мужчин, разминая свои руки.       Послышался хруст костей, однако Хосоку казалось, что это был звук его разбитой надежды, которая осталась за спинами этих людей, освещенная небольшой светящейся белой лампой. Дверь, ведущая на выход, на свободу, которую у него так безжалостно отобрали. И не только её. Вся жизнь. Вся жизнь была разодрана на мелкие кусочки, вырвана из его сердца длинными когтями, смазанными ядом и отравляющими его тело, душу, разум, отчего хотелось кричать, рвать глотку до болезненного хрипа и кровавых слез. Сметать все на своем пути, сжигать дотла в бессмертном огне. Хотелось разорвать весь мир, как обычный лист бумаги. Хотелось уничтожить с этим миром и себя… Хосок попятился назад.       — Нет! — выкрикнул он и побежал вверх по лестнице, надеясь на то, что его никто не поджидал в том коридоре, из которого он пришел.       Несмотря на тяжелую одышку и быстро бьющееся сердце, стук которого стоял в ушах, Хосок продолжал бежать, пока не наткнулся на знакомую железную плиту со своими царапинами. Кончики пальцев неприятно зажгло, отчего Хосок неосознанно сжал руки в кулаки. Медленно подойдя к проему, Хосок услышал, как в сторону коридора направлялся медперсонал, из-за чего забежал внутрь, закрыв за собой дверь, и прислонился к ней всем телом. Прислушавшись к удаляющимся снаружи шагам, парень облегченно выдохнул, осознав, что преследователи прошли мимо.       Неожиданно в комнате раздались звуки хрусталя, и Хосок вздрогнул, замерев на месте, в ужасе осознавая, что в этой палате он был не один. Боясь повернуться, Хосок вновь уловил звуки лопающегося стекла и легкий шепот, пробирающий до мурашек и головной боли. Мельтешащие тени на двери вселяют дикий ужас, Хосок зажмурил глаза, чтобы не видеть пугающих его картинок, и медленно повернулся к причине своего невыносимого страха.       — Пожалуйста, не надо. Я ничего не сделаю, — промычал он, не замечая, как в носу защипало, а ресницы стали намокать от выступающих слез, которые пытаются скатиться по лицу через зажмуренные веки.       Внезапно Хосок почувствовал, как что-то мокрое коснулось его босой ноги, заставив его резко раскрыть глаза и отдернуть испачканную в чем-то стопу, покрытую царапинами. Лунный свет, пробирающийся в темную комнату, указал на источник жидкости, но из-за ночи невозможно было разобрать его цвет. Скользя взглядом вдоль темой дорожки, Хосок увидел кусочки светлого стекла и чьи-то босые ноги, скользящие нему, а мелкие осколки впиваются в нежную кожу, раня её и выпуская горячую багряную кровь наружу, медленно растекающуюся по грязному полу.       Подняв взгляд вверх, он увидел парня, возраста не старше его самого. Он плавно двигался, улыбаясь чему-то и едва заметно что-то произнося. Его блаженное выражение лица заставило Хосока задрожать, а слезы, огромными каплями скатывающиеся по его лицу, говорили о той боли, что он чувствует от раненных стоп, но он все продолжал двигаться, будто танцуя и напевая знакомую только ему одному песню. Хосок, ошарашенный увиденным, во все глаза смотрел, как парень неосознанно калечил свое тело, радуясь чему-то неизвестному. Глаза его блестели от лунного света и не прекращающихся слез, однако сами они ничего не выражали, будто разум мальчика был затуманен, а тощее тело лишь пыталось вырваться из оков навязываемого дурмана...       Хосок закричал.