Part 3: Существовать, жить, существовать
13 августа 2021 г., 18:00
Темные круги под глазами отчетливо выделялись на бледном лице Хосока при взгляде в зеркало. Оно будто пыталось скрыть болезненный цвет некогда бронзовой кожи, бегающие в страхе глаза и искусанные в кровь губы, дрожащие руки. Хосок пытался вглядеться в него, но грязные пятна и разводы на стекле лишь вызывали головокружение от напряжения. Упершись руками в мраморную раковину, он старался выровнять дыхание, сбившееся от резко начавшейся паники, будто он добрался до чего-то сокровенного внутри себя, до чего-то, что, возможно, стоило бы ему разума.
Он ненавидит это чувство — страх, ужас, которые управляют им, как вздумается, отчего быстро стучит сердце, громкими ударами раздаваясь в висках, а легкие сжимаются, не давая вдохнуть и глотка воздуха. Он презирает такого себя: беззащитного, никчемного и зажавшегося в страхе. Он не хочет его видеть, желает уничтожить, убить такого себя и забыть о своих слабостях. Тело дрожит в предвкушении закрыть навсегда свои настоящие чувства, чтобы больше не ощущать боль, не испытывать ужас, не подвергаться грусти и печали. Но каждый раз, как Хосок убеждался, что с «ним» покончено, они возвращались, накрывая волной как цунами, вгрызаясь в его худое тело голодными и злыми волками, обжигая легкие и ослепляя яркими вспышками света.
С каждой новой неделей, проведенной в четырех стенах, Хосок видел и понимал, что они стали возвращаться все чаще, пугая своей неожиданностью. Парень умело подавлял их, но образы долго не покидали его, как и бушующая в его сердце злость. Когда-то яркие глаза темнели и становились черней грозовых туч, а разум заполнял туман ярости, смешавшись с болью. Хосок презирает и эту часть себя, но не может ей противиться, потому что он чувствует в ней непонятное спокойствие, будто она, пусть и раня, защищает. Дает надежду на то, что он все еще жив. Что он — все еще он.
Внезапный хлопок двери вырывает Хосока из раздумий, заставляя обернуться на вошедшего в туалет Чимина. Посеревшая от старости рубаха свисала на нем блеклой тряпкой, скрывая тонкие маленькие руки и места уколов, которых, как казалось Хосоку, было слишком много, и их количество никогда не уменьшалось. Хосок не хотел признавать, что наблюдает за Чимином слишком тщательно, но этот парень, со своей наивной улыбкой и блестящими глазами, заставлял обратить на себя внимание. Казалось, Пак, почти еще мальчишка (думалось Чону), должен вызывать какие-то приятные чувства, но та тяга, которую ощущает Хосок, заставляет сердце стучать в бешеном ритме… от страха. Чимин напрягал своим спокойствием, тревожил безмятежностью и легкими улыбками, пугал неожиданными потерями сознания и бормотанием одной и той же песни по ночам. Неразборчивый шепот, иногда переходящий в едва слышный высокий голос, не давал Хосок сомкнуть глаз. Тот цепенел от накатывающего ужаса и боялся повернуться. Казалось, одно движение — и все закончится.
Иногда Хосок задумывался над тем, что умереть все же легче, чем слышать голос Чимина по ночам и ощущать его изучающий взгляд на себе каждый день. Ему казалось, что ничто в этом мире его больше не держит. Биологических родственников он не знал, а полюбившие его как родного приемные родители покинули его в самый неподходящий момент. Несчастный для него, счастливый для других. Хосок помнит холодный взгляд женщины, называвшей себя сестрой его покойного отца, а после - злорадную усмешку на губах, исказившую её худое, слегка покрытое морщинами лицо. Ни слезинки, ни капли скорби, только расчётливость и собственные желания.
Хосок, тяжело переживавший смерть единственных близких, знал, что был для неё помехой и старался избегать встреч с отчаянно пытавшейся поговорить женщиной. Закончилось все тем, что он сейчас находится в клинике с больными на голову пациентами, дозами транквилизаторов и собственной разрастающейся болью, что огромной раной давала о себе знать каждый день.
— Твое настоящее выражение лица такое грустное, — губами улыбался Чимин, а глаза в упор смотрели на Чона.
Тот чувствовал, как по спине пробежал холодок от пристального взгляда с, казалось, выцветшими глазами, которые наполнялись цветом только в редких случаях. Хосок видел это лишь единожды, когда Чимин неожиданно громко начал что-то напевать, даже не стараясь выговаривать слова. В эти моменты новоприбывший боялся его больше всего.
— Отвали от меня, — прохрипел Хосок, тяжело выдохнув, будто слова дались ему нелегко.
Чимин ничего не ответил. Чон задавался вопросом, слышал ли его он вообще. Потому что Чимин его вопросы, его колкие слова просто игнорировал. Это раздражало до скрежета зубов.
— Ты завтракал? — он подходил все ближе.
— Отвали… — Хосок видел в отражении растущую позади него тень.
— Сегодня нашему отделению позволили выпустить нас на прогулку, так как погода хорошая. Пойдем вместе? — рука коснулась плеча Хосока.
Резкий взмах рукой, и Чимин придерживал пострадавшее запястье, однако взгляд его был направлен на тяжело дышащего Хосока. Суженные зрачки темных глаз выдавали в нем животный страх, а язык смачивал высохшие от испуга губы, из-за чего Хосок выглядел заплутавшим путником в Сахаре, отчаянно нуждающимся в воде. Чимин опустил ноющую руку и постарался улыбнуться.
— Прости, я думал, что смогу так разбудить тебя.
Хосок никогда не понимал, что несет этот больной ублюдок. "Заткнись, заткнись, заткнись…" вертится у него в голове, вызывая боль.
— Я сказал тебе отвалить от меня! — повторил он, пытаясь восстановить дыхание.
Чимин опять его не услышал. Или не хотел. Хосок все еще не понимал, как ни одна мышца не дрогнула на лице Пака от всего, что он успел наговорить ему и сделать. Удар был довольно сильным, но парень будто и не почувствовал его вовсе. Только удивление в глазах выдавало его (доказывало, что он все еще человек). Но ни страха, ни боли, даже ни капли обиды. Эта невозмутимость пугала его намного больше, чем то, если бы Чимин в приступе ярости напал на него.
— Врач сказал, что общий сбор будет в полдень, — продолжил парень, плавно разворачиваясь к выходу, но что-то заставило его остановиться и вновь повернуться к все еще напряженному Хосоку.
— Может, прогулка поможет тебе проснуться, — легкая улыбка растянулась на его губах, показывая его все еще не спавшую детскую припухлость и маленькие ямочки.
Возможно, Хосок посчитал бы это милым, будь они вдвоем в другом месте и в другое время. Однако сейчас ему хотелось, чтобы Чимин исчез и больше никогда не появлялся в его жизни. Чтобы он не слышал его голоса, не видел его наивное выражение лица и проникновенные глаза-полумесяцы. Будь он проклят…
Хосок не хотел никуда идти, но предупреждающий взгляд санитара, что демонстративно погладил свою дубинку, прикрепленную к ремню, заставил Хосока вжать голову в плечи и пойти за остальными больными. Он желал просто спрятаться в ставшей привычно холодной палате, укутавшись с головой в потемневшее со временем одеяло, скрывшись от посторонних глаз и проливая непрошенные слезы от обиды и злости. На мир и на самого себя. Он чувствовал, что сходит с ума, находясь здесь среди мучеников, которым, возможно, уже никогда не выйти из этой тюрьмы. Но он не хотел закончить свою жизнь так. Его мечты, его желания медленно улетали от него израненными, покрытыми кровью белыми птицами. Казалось, он видел этих птиц во сне каждый раз, как только его голова дотрагивалась до тонкой подушки. Его руки, прикованные к железной, поржавевшей кровати, пытались дотянуться до крыльев, но птица опасливо уклонилась, как только дрожащие пальцы коснулись её, окрасив белоснежные перья в багровый, ненавистный Хосоку, цвет…
***
Выйдя во внутренний двор, подталкиваемый заскучавшим санитаром в спину Хосок взглянул в удивительно ясное небо, на котором виднелись плывущие облака, закрывшие яркое ноябрьское солнце. Хосок завороженно наблюдал за ними, впервые за несколько недель видя раскинувшуюся лазурь, как подарок за заточение здесь. Небольшое окно с решеткой никак не спасало от спертого воздуха в палате, из-за чего свежий вскружил голову, и Хосок бы упал, если бы не присматривающий за больными мужчина, что успел схватить его за плечо. Однако Хосок жаждал почувствовать влажную траву своим телом, в чем не отказал в себе, устроившись на земле поудобнее, в тени дерева, где можно было в тишине наблюдать за мирным небом. Хосок всматривался в облака, что беззаботно плыли мимо него. Формой похожие на птиц, они бесследно исчезали в листве дерева, свободно рассекая небо и двигаясь туда, куда они хотят. Чон хочет так же. Чтобы без обязательств, преград и страданий. Идти вперед, не оглядываясь, идти туда, куда лежит душа и тело. Однако вместо крыльев за спиной он почувствовал цепи на своих ногах, что не давали сдвинуться с места. Глаза накрыла темнота, а руки связали. Веревка впилась в кожу, натирая до красноты, отчего двигать ими было невыносимо больно. Вмиг его лишили слуха. Он не слышал никого. Ни шелеста листьев, ни свист ветра, ни всплеска морских волн. Ужаснуло его то, что он не слышит себя: собственного голоса, мыслей, учащенного дыхания. Он не понимает, где находится, и что его держит. Но ему известно одно: если не выбраться — он бесследно пропадет. Исчезнет, рассеется, как туман в раннее утро. Хосок не заметил, что задремал, утомленный собственными переживаниями. Успевшие пожелтеть листья медленно покидали ветви высоких деревьев, что покачивались от проносящегося ветра. Листва шептала ему вслед, опадая на Хосока. Чон слегка поежился и, устроившись удобнее на сырой земле, склонил голову к груди, полностью погружаясь в сон. Освободившись от навязчивых и болезненных мыслей, он не видел чудовищные картины, что стали постоянными гостями по ночам. Прогулка подействовала на него отрезвляюще, будто он вновь оказался в загородном доме своих родителей, где в самом воздухе витал запах полевых цветов и лесная свежесть, а солнце целовало его в нос, оставляя веснушки на нем и щеках. Тишина, встретившая его во сне, показалась спасительной и такой сейчас нужной, что он улыбнулся сквозь сон. — Настоящий, — отзеркалив улыбку Хосока в ответ, Чимин вытянул ноги, присев рядом с ним, и смотрел на его впервые умиротворенное выражение лица. Это радовало его ничуть не меньше, чем и самого Чона...***
Солнце находилось в зените, освещая внутренний двор. Пациенты мирно прогуливались по узким, поросшим травой, дорожкам, наслаждаясь маломальской свободой. Возможность выбраться на улицу стала для них благословлением, поэтому они смаковали каждую пробывшую снаружи минуту. Уличные прогулки были обязательными в их расписании, но если только они хорошо себя ведут… Чимину нравилось здесь. Он не мог перестать улыбаться, глядя на то, как безмятежно спит Хосок под раскидистыми ветвями могучего дерева. Опавший листок хотел было нарушить спокойный его сон, приземлившись прямо на порозовевшую от тепла щеку, но Чимин легко убрал его невесомым движением руки. Уже успевший засохнуть, листок оказался у Чимина, что с интересом рассматривал витиеватые жилки, напоминавшие ему человеческую жизнь. Возможность выбрать тот или иной путь. Остаться с семьей или уехать далеко-далеко. Найти любовь всей жизни или же посвятить себя карьере. Поддаться искушению и утонуть в алкоголе или же никогда не притрагиваться к «запретному и порочному». Однако, что бы ты не выбрал, конец всегда один. — Одиночество и смерть, — прошептал Чимин, сжимая желтый лист, что в считанные секунды превратился во множество листовых пластинок, развеявшихся на ветру. Как человеческий прах… Хосок проснулся от внезапной тупой боли в боку, будто его кто-то ударил. Приоткрыв тяжелые веки, он заприметил массивные черные ботинки санитара. Осознав, что уснул, Хосок быстро поднялся с земли, натыкаясь на жалеющий взгляд Чимина, лицо которого приобрело виноватое выражение. — Вставай уже, — недовольный прокуренный голос грозного мужчины рассек воздух, сдавив легкие. Тихое «кретин» в ответ заставило санитара скривить свое лицо в гримасе злобы и недоумения. Он схватил дубинку и резко ударил Хосока в голень, отчего тот упал на землю, сыпля проклятиями и держась за ноющую ногу. — Закрой свой поганый рот, шизик. Еще одно слово, и вместо ноги окажется твоя больная головушка, которая никому не нужна, — прошипел мужчина и, кинув взгляд на Чимина, продолжил, — Веди себя хорошо, и, может, выпустят. Если тебе будет куда пойти. Хотя я бы вас всех перерезал нахер, — выплюнул он и развернулся в сторону главного входа, бросив напоследок что-то о пяти минутах, но Хосок не слышал его. Осознание собственной ненужности резко захватило его сознание. У него никого нет: ни семьи, ни друзей, ни одной по праву принадлежащей ему вещи. "Они" забрали у него все, что могло держать его здесь, на Земле. Что могло дать понять ему, ради чего или кого стоит жить. Сейчас он чувствовал себя вещью, игрушкой, которую выбросил повзрослевший ребенок за ненадобностью. Изношенная судьбой и разбившаяся о скалы неправильно выбранного пути. Хосок не может сказать, когда все пошло не так. Когда он сказал своим приемным родителям, что ненавидит их и не хочет больше их видеть в своей жизни? Когда вместо урока танцев выбрал пьянку с "друзьями"? Когда услышал о вечеринке? Где эта отправная точка, послужившая началом конца? — Ого, кажется, дождь собирается, — удивленно прозвучало в нескольких сантиметрах от его уха. Чимин стоял к нему очень близко, а Хосок даже не заметил, как тот приблизился. Пак уставился на небо, пристально наблюдая за убегающими облаками, на смену которым приплывали черные тучи, напоминая о конце ноября. Для Хосока это знаменовало об окончательной потере привычной жизни. Он почувствовал, как Чимин берет его под локоть и медленно ведет в здание, только первые капли попали на них. Аккуратно и нежно, оттого Хосоку кажется, что Чимин вновь его жалеет. А он это ненавидит даже больше, чем самого себя. Выдернув руку и легкой хватки Пака, Хосок даже не взглянул на него и быстрым шагом направился в палату, не обращая внимания на возгласы санитаров об обеде. Он нуждался в том, чтобы побыть наедине с собой. И, наконец, понять что-то. Возможно, то, что делать дальше или же как закончить все это быстро и безболезненно. Хосок вошел в палату, встречаясь с потемневшими от темных облаков стенами, и улегся на свою кровать. Привычный рисунок трещин на стенах встретил его так же холодно, как было до этого. Облегченный вздох. Он чувствовал себя в безопасности, когда находился в кровати. Даже Пак Чимин не подходил к ней с их первой осознанной встречи. Он не хочет ему доверять, даже если отношение Пака к нему совершенно отличается от других. Он ведь душевнобольной, ненормальный. "Он может специально вести себя так", — думает Чон, рассматривая длинную ломаную трещину. Раздумья его прервал стук подноса о поверхность тумбочки. Мягкая поступь Чимина была легко узнаваема. Тот ни слова не сказал и вышел из палаты под сопровождением все того же санитара. Хосок каждый раз боялся, что когда-нибудь вызовут и его, но, сколько бы дней не проходило, его имя доктор никогда не называл в списке принимающих препараты. Он опасался их, потому что видел, что происходит с пациентами. Ни столько привыкание пугало его, сколько последствия для его тела и мозга. Хосок видел однажды, каким был Чимин, когда того накачали лекарствами: он едва мог двигаться, так как тело его не слушалось; он не говорил несколько дней, а глаза становились будто на несколько тонов светлее, густой дымкой закрывая радужку. Наблюдать за всем происходящим было противно до дрожи. Но если Чимин еще пытался понять все то, что было вокруг него, то многие пациенты терялись в своем сознании, не замечая, как под ними находились собственные испражнения и моча. Как слюна стекает по подбородку, а воспаленные глаза с лопнувшими капиллярами теряют способность видеть. Хосок до слез боялся, что это произойдет и с ним. Незаметно наступил вечер, постепенно переходящий в ночь. Дождь усилился, превращаясь в настоящий ливень, а приближающаяся гроза давала о себе знать едва слышимыми раскатами грома и блеском молний в маленьком окне. Как только раздался сильный грохот, вместе с ним распахнулась дверь. Покачиваясь, Чимин добрался до своей кровати и свалился на нее. Звук падения заставил Хосока вздрогнуть и осмотреться. Украдкой взглянув на вжавшего в подушку лицо парня, Чон повернулся на спину, позволяя Чимину заговорить с ним. Это было своеобразным знаком для Пака. Только через время сосед Чона тоже лег на спину и молчал. Хосок покосился на него, не понимая, почему тот не задает свои глупые вопросы, как это было до этого. Он никогда не отвечал на них, молча игнорируя, либо же делал колкие замечания, которые могли ранить любого. Молния осветила комнату на мгновение, но разглядеть выражение лица Пака по-прежнему не получалось. — Ты боялся в детстве грозы? — как только Чимин закончил говорить, раздался сильнейший раскат грома. Хосок, успевший задремать, не смог ответить сразу, потому что был удивлен таким… непривычным вопросом. — Да, — ответил он, поведя плечами — боялся. Но моя мама каждый раз укутывала меня в одеяло и обнимала. Рассказывала разные истории, отвлекая от звука грома за окном, — он медленно произносил слова, погружаясь в приятные детские воспоминания, отдававшие теплом и болью одновременно… — А ты? — спустя время он решился. Но ответа не последовало. Чимин крепко спал.
