After the Fall

      Хосок открыл глаза, встречаясь с ослепительными лучами ноябрьского солнца, неожиданно выглянувшего в сезон мрачной осени. Поморщившись от столь яркого света, что не приносил и капли радости, Хосок перевернулся на левый бок, всматриваясь в потрескавшиеся светлые стены, что вчера казались слишком пугающими и сужающимися. Которые пытались раздавить его изувеченное невидимыми ранами тело. Небольшие трещины создавали незамысловатый рисунок, по которому парень вел своими ослабшими и вялыми после долгого сна пальцами. Трещины вели к их теневым клонам, появившимся от ветвей деревьев снаружи. Почему-то Чон видел в этом собственную красоту, зачарованно наблюдая за покачивающимися тенями, пытаясь отвлечься, избежать прямого взгляда с реальностью, что упрямо пыталась доказать всю его никчемность и безвыходное положение. Что он заперт в этом отдаленном от центра города здании, кишащем гнилыми и продажными врачами, больными пациентами, у которых даже нет шанса на спасение. А сколько здесь таких, как он: насильно удерживающихся здесь?       «Сколько я здесь буду? — думает Хосок, неосознанно возвращаясь к прошлой ночи, отчего начинает дрожать. — Месяц? Год? Два?»       От мысли, что он здесь может остаться до самой смерти, Хосок давиться воздухом, отчего в комнате раздался громкий кашель, что переходил в тихие хрипы будто от сорванного голоса. Хосок не помнит, кричал ли он вчера, что говорил, но картины, увиденные прошлой ночью, все еще стоят перед глазами, а в ушах все еще эхом отдается мольба того пациента, лопание окрашенного в темный цвет стекла…       Зажмуренные глаза начали болеть, а слезы скопились в уголках сами собой, отчего парню пришлось открыть перенапряженные глаза, что зацепились за большую тень, нависшую над его кроватью чуть ниже его торса. Чон не помнит, была ли она там все время, но та напоминает своей формой человеческий профиль: нос с небольшой горбинкой, вероятно пухлые губы и короткие волосы, находящиеся в хаотичном беспорядке…       Хосок напрягся, наконец, ощущая позади себя чье-то присутствие, что казалось незаметным до этой поры. Тень человека — если это был он — не двинулась с того момента, как он её заметил, но едва слышимое чужое дыхание оглушало его, убеждая, что он все это время был не один. Осознание чужого присутствия заставило парня задрожать, а сердце забиться в несколько раз быстрее. Перед глазами все плыло, а тело покрылось холодным потом. Кровать теперь не казалось таким безопасным местом, как раньше в детстве, когда ты мог просто спрятаться под одеялом, чувствуя долгожданную защиту ото всех монстров, от страшных больших пауков, даже от приближающегося в считанные секунды смертельного огня…       Облизав пересохшие губы, Хосок медленно поворачивается к своему страху, чья тень все еще неподвижно смотрела на него со стены.. Испуганные глаза парня встретились с любопытным взглядом, что будто сиял, несмотря на слегка уставший вид и отчетливо видимые темные круги. Легкий прищур придавал некую хитринку, озорство, что невероятно шло округлому лицу темноволосого парня, а пухлых губ касалась мягкая улыбка, будто смущающаяся и показывающая, что человек совершенно не желает зла Хосоку. Чон застыл, так и смотря на парня, на вид обычного подростка, заинтересованно глядящего на него. Почему-то он казался Хосоку знакомым, брови нахмурились, выдавая его раздумья. Медленно переводя взгляд с молодого лица на узкие плечи и торс, облаченные в просторную больничную рубашку с мелким узором, на пухлые короткие пальчики, слегка сжимающие тонкое одеяло, принадлежащее Хосоку, на тонкие ноги, стопы которых были неаккуратно забинтованы, а в некоторых местах виднелись пятна крови.       Воспоминания пронеслись перед глазами, и Хосок судорожно вдохнул спертый воздух, широко раскрытыми глазами уставившись на уже не такого, как казалось сначала, светлого парня. Тело двигалось само по себе, из-за чего Хосок, пытавшийся бежать от сумасшедшего, чуть было не упал на жесткий и холодный пол. Ослабшие ноги едва двигались, а руки дрожали от напряжения и страха, что своими костлявыми руками сдавливал горло и перекрывал такой нужный сейчас кислород. Паника накрыла с головой, а побледневшие губы дрожали в попытках сказать что-либо.       Любопытный взгляд мальчика превратился в удивленный, а рот приоткрылся в немом вопросе. Что-то решив для себя в голове, он в спешке поднялся с пола. Хосок был напряжен до предела, отчего злость, переполнявшая его нутро, подпитываясь страхом, вырывалось наружу, походя на рычание и грозный оскал.       — Н-не подходи! — его голос дрожал то ли от гнева, то ли от страха.       Парень же, будто не услышав угрозы, приблизился к тумбе Хосока и взял оттуда металлический поднос, а после развернулся лицом к Хосоку, произнося вполголоса:       — Ты, наверное, голодный… — он начал подходить к нему все ближе, пока не поставил перед ним уже остывший скудный завтрак, состоящий из редкой каши, одной рисовой лепешки, серой массой лежащей на грязном металле, и стакана начинающего прокисать молока.       Ничего не ответив, Чон быстро схватил лепешку и, откусив кусок, бросил ее обратно на поднос, выплюнув в руку то, что было помещено в рот. Сжав со всей силы ладонь с содержимым, Хосок издал дикий приглушенный рык и ударил кулаком по подносу, тем самым расплескав всю жидкость по тумбе, а кашу - по полу, а после, закрыв лицо ладонями и шмыгнув носом, тяжело застонал.       Парнишка, находящийся напротив, понимающе вздохнул и покорно опустился на колени, собирая все, что осталось от больничного завтрака, а затем достал из нагрудного кармана потрепанный платочек, из которого в разные стороны лезли тонкие, словно паутина, нити, и невесомо прикоснулся им к голени Чона, что едва была прикрыта полосатыми светло-серыми штанами, вытирая с нее капельки стекающей каши.       — Спасибо, – не поднимая глаз, сухо, но с дрожью в голосе произнес он, как только бледная рука отстранилась от его кожи, однако мальчик на это никак не отреагировал. Все еще со странной улыбкой, он поднялся с колен вместе с подносом испорченной еды и, поставив его обратно на тумбу, присел на свою кровать, что громко заскрипела, отчего Хосок зажмурил в раздражении глаза, и все его выражение лицо искривилось. Ему казалось, что его чувства обострились, а сам он как оголившийся провод во время сильного дождя. Знакомый парень смотрел на него со своей кровати вновь своим изучающим взглядом, а после, поджав губы, тихо выдохнул, посмотрев в потолок:       — Мне тоже не нравится здешняя еда. Особенно сегодня. Часто нас балуют очень вкусными яблоками. Ты обязательно должен попробовать! — прозвенел он, склонив голову набок. Весь образ этого парня создавал огромное впечатление, будто бы Хосок встретил ангела, который, к несчастью для него, не пришел спасти его, а лишь вонзить свои кинжалы ему в грудь и вырвать и так настрадавшееся сердце, что все еще пытается сохранить жизнь Хосоку, даже если тот отчаянно рвется в смертельную пропасть.       Шатен не отрывал взгляда от своего соседа, что болтал ногами в воздухе, сложив губы в трубочку. Хосок боялся, что если он хотя бы раз отведет от него взгляд, этот демон в теле ребенка окажется с ним рядом и сожрет его душу, буквально. Чон все время следил за забинтованными ногами парня, ранки которых вновь открылись, окрашивая белые ленты в багровый оттенок. Сегодняшняя ночь опять пронеслась перед глазами, заставляя закрыть рот руками в рвотном позыве, но отчетливые картины кровавых ног, танцующих на стекле, не выходили из головы Хосока, из-за чего тот не сдержался, из-за чего стоящая в его горле желчь вырвалась наружу, а парень закашлялся, роняя слезы стыда на грязный пол.       Шуршание ткани позади заставило Хосока резко обернуться, вытирая рукавом больничной рубашки запачканный рот. Тело оцепенело, а глаза наблюдали, как сосед наклоняется и с заметным беспокойством вглядывается в лицо Хосока, будто ищет что-то. Чона это очень сильно напрягало, будто его изучают, как добычу. Ищут слабые места, чтобы одним ударом вывести из шаткого равновесия и съесть заживо. Однако Хосок не хочет, чтобы чужие руки касались его тела, а темные глаза цеплялись за море грусти, что пряталось за мнимой бурей из горящих алым пламенем фальшивых фотографий.       Предупреждающий взгляд и утробный рык вызвал на лице сумасшедшего лишь понимающую улыбку, которая начала раздражать Хосока, из-за чего тот вновь скривился.       — Чего улыбаешься, ты... — он замолчал, осознавая, что ничего о нем не знает.       Темноволосый парень, казалось, понял его замешательство, и, протянув свою тощую руку, а другой упираясь в свое бедро:       — Чимин. Пак Чимин, — мягко проговорил он и после добавил: — Очень приятно. Хосок смотрел на тонкую кисть, не в силах оторвать взгляда от открывшейся бледноватой кожи, давно не видящей яркого солнца. светлое полотно украшали несколько багровых точек, что соединялись между собой синими и желтыми ветвями поврежденной ткани. По спине пробежались мурашки от мысли, что скоро его руки будут так же исколоты, а все чувства, что он может сейчас испытывать, забудутся в один миг...       — Мне без надобности твое имя, Чимин, — процедил он сквозь зубы, сведя брови, из-за чего Чимин хихикнул.       — Но ты его произнес. А как твое имя? — дружелюбный тон его все еще вводил Хосока в ступор, заставляя думать, что этот парень окончательно лишился разума, пребывая в этом ужасающем месте, полном сокрытого в серых стенах ужаса и насилия, что ночью показывались во всей красе.       Резкий выпад со стороны Хосока удивил Чимина, из-за чего тот свалился на пол, но успел подставить руки. Чон же встал на ноги и, сверля "дружелюбного" парня темным взглядом своих глаз, прошел к своей кровати, сев на нее и обняв ноющие колени руками. Угрюмое, враждебное выражение так и не исчезло с его лица, как и улыбка Чимина, наблюдающего за всеми его действиями. Это действовало на нервы...       Поднявшись, Чимин повторил действия Хосока, чье дыхание прерывало тишину в холодной комнате. Громкий вдох и шумный выдох. Попытка унять чувство паники и страха, незнания, обреченности, что тяжелым грузом висели на плечах Хосока, а знакомые Хосоку руки и стальной голос в голове помогали удерживать все разрушающиеся стены многолетней крепости, оплетая их ядовитым плющом. Слегка подрагивающий от холода, Чон сдерживал свои эмоции, рвущиеся наружу с неистовой силой, фантомные руки пытались удержать те двери, которых сносило ветром. Закрывая их, Хосок чувствовал себя спокойно и уверенно, но яд, проникающий через насилие отравлял сознание, собственное я, и он забывал, кем он был, и кто он есть сейчас. Было ужасно страшно, но приходящее вместе с ним иллюзорное чувство защищенности спасало его от самого ужасного. Себя...       — Ты любишь театр? — голос Чимина прервал внутренние метания Хосока, который все время сжимался все больше и больше, будто стараясь исчезнуть. Шатен быстро заморгал, чтобы прийти в себя, и взглянул на уже лежащего Чимина, разглядывающего потолок.       — Что? — переспросил Хосок, будто не поверив в абсурдность и глупость для всей ситуации вопроса.       Чимин же повернулся набок для лучшего видения угрюмого собеседника. Его глаза приобрели искорки любопытства, придавая мальчишке вдохновленный вид. И сам Чимин после этого вопроса будто бы преобразился, освещая комнату своей улыбкой. Хосок, завороженный минимальным изменением в атмосфере, смотрел на парня, не понимая, какой он есть на самом деле.       — Я спросил, любишь ли ты театр, — повторил Чимин с искорками любопытства в глазах.       Последующее за словами молчание Чимина нарушал шелест последней листвы на ветвях, отчаянно бьющихся в небольшое окно. Полуприкрытые глаза Хосока выражали полную задумчивость, будто тому был интересен вопрос мальчишки, но осознание вмиг заставило Хосока вздернуть голову. Раздраженный, он отвернулся, уставившись в стену, слегка освещаемую проникающими солнечными лучами. Думать не хотелось совершенно, даже о таких глупых вещах, как вопросы странного Пак Чимина, все еще ждущего ответа от Хосока, как будто чувствуя, что его слова не останутся без внимания.       — Мне сейчас не до твоих странных игр и театров, сумасшедший, — прохрипел Чон, прикрыв глаза от резко накатившей усталости.       Казалось, несколько фраз неожиданно утомили его, погрузив в вакуум, в котором ты не услышишь даже сам себя. Однако голос соседа пробирался внутрь, пугая Хосока, заставляя дрожать от страха, что нарастал с каждым произнесенным словом.       — Почему? Я думал, ты любишь играть, — задумчиво произнес Чимин, закусив губу.       По-детски звонкий смешок раздался с его стороны, отражаясь от стен легким эхом, едва слышимым в замкнутой комнате. Скрип кровати, и Чимин уже сидит на ней, разглядывая холодный пол.       — Театр завлекает. Ты примеряешь на себя сотни ролей разных персонажей, изучая их. Примеряешь маски с их именами, повторяя их жизнь, подстраиваясь под стандарты, подчиняясь их законам и поведению. Ты вживаешься в роль и отыгрываешь на сцене так, будто он есть ты, а тебя никогда и не было, — Чимин передернул плечами. — Зрители в восторге от твоей игры, обдают тебя овациями, букетами цветов и подарками. Твое имя слетает с губ каждого, кто был восхищен твоим талантом. Это звучит прекрасно!       Чимин резко замолкает, отчего Хосок заметно напрягается и с осторожностью поворачивается, наблюдая, как Чимин с опущенной головой сидел на свой постели и совсем не двигался. Напряжение в мышцах и сосредоточенность виднелась через руки, сжимающие ткань тонкого одеяла. Тихий выдох, и мальчик, шмыгнув носом, продолжил:       — Однако никто не задумывается над тем, как тяжело вновь вернуть себя, прожив чужую жизнь хотя бы немного. Иногда артист, примеривший на себя множество масок, забывает о том, каким он был прежде, видя в прошлом, забытом, себе только самые слабые стороны человеческой души. Страдая от собственных противоречивых чувств, он стремится содрать с себя свою кожу, которая кажется подделкой, уродует себя до тех пор, пока другие не узнают, что ты есть роль, и нет тебя, такого противоречивого, делающего тебя, кто ты есть, — человеком. Об этом забывает как и артист, так и зрители, прививая актеру те самые качества, которыми обладала маска. Они опасны тем, что сжирают тебя постепенно, а ты не замечаешь этого, наслаждаясь славой и силой, что дала тебе она. Но есть самое опасное. Страшное. Даже губительное, — мальчик поднял голову, встречаясь с глазами Хосока, полными страха и непонимания происходящего. — Есть артисты, которые примеряют на себя маски специально, пытаясь скрыться от реальности, от мира, от слабого себя. От ранимого себя. От настоящего себя, — он облизал пересохшие губы, что слегка потрескались на уголках. — Их маски прирастают к лицу, заставляя подавить себя всецело, заперев за сотнями дверей, и артисты бегут к самой дальней двери. А маска, обладающая разумом твоих подавляемых желаний, созданная из противоречий, только этого и ждет, чтобы...       Неожиданно послышался щелчок, и дверь медленно открылась. В проеме показалась коротко стриженная голова санитара, чьи маленькие узкие глаза настороженно оглядывали комнату, однако странный блеск в глазах заставлял насторожиться Хосока. Так светятся глаза жестокого человека, хищника в поисках добычи...       — Ах, Пак Чимин, опять рассказываешь свои детские сказочки? — громкий голос резал уши, из-за чего Хосок скривился. — На выход. Или останешься без обеда, — хмыкнул мужчина, показывая свои зубы с желтым налетом, вероятно, от частого курения.       Чимин, осторожно кивнув, поднялся с кровати и, подойдя к тумбе Хосока, взял поднос. Тот дернулся, следя за каждым движением Пака, что, снисходительно улыбнувшись, прошептал:       — Не бойся. Я всего лишь за своим подносом.       Наконец санитар перевел взгляд на Чона, что, как враг смотрел на него в ответ. Темный взгляд прошелся по всему телу. Мужчина прищурился, отчего зрачки его были едва заметны, а губы побелели от внезапного напряжения. Затем его глаза расширились, будто что-то вспомнил.       — А ты, значит, новенький, который буйный, — проговорил он, кивнув сам себе, а потом хитро улыбнулся: — Остаешься здесь: проблемой меньше.       Хосок ничего не ответил, отвернувшись от него, и вновь начал изучать трещины и царапины, оставленные прошлыми пациентами на стенах. Скрежет заржавевшего железа раздавался в ушах, заглушая мысли, и Хосок шумно выдохнул, выдавая нарастающее раздражение. Хотелось побыть одному, остаться наедине с собой, не слыша ни голос Чимина, ни смешки санитара, ни даже птиц за окном, что, как назло, будто издевались над ним, весело щебеча на ближайших деревьях.       — Хосок, — голос Чимина.       Чон промолчал, но чувствовал, ответил бы он или нет, Чимин все равно продолжит говорить, если хочет. Эта черта характера Пака выводила его из себя. Слишком приторный, слишком яркий, слишком светлый и мягкий. Слишком...       — Познакомь меня с настоящим Хосоком...