Касание губ

Ладони у Мо Жаня широкие, с длинными узловатыми пальцами, немного шершавые от множества мозолей, полученных во время усердных тренировок и тяжёлого ручного труда. Но тем не менее прикосновения от них до невозможности приятные, когда Мо Жань подушечками едва касается высоких скул Чу Ваньнина, поглаживает со всей возможной нежностью, которой он наконец может поделиться: открыто, смывая все границы недоговорённостей между ними, — так проникновенно, что по телу Чу Ваньнина проходит лёгкая дрожь, которую он едва может скрыть. Он улыбается самыми уголками губ, и черты его лица смягчаются, разглаживая хмурую морщинку между тонких бровей. Он чувствует, как температура его кожи будто становится на несколько градусов выше, когда безусловно прекрасное лицо Мо Жаня оказывается слишком близко: настолько, что его глаза с фиолетовым отливом становятся похожи на глубочайший омут, которому не видно дна, на бескрайний космос, который хочется изучить от и до, и Чу Ваньнина затягивает в него так сильно, что назад пути уже нет — он понимает, что готов растворяться в этом взгляде целую бесконечность. На лице Мо Жаня тоже играет солнечная улыбка: во все зубы, на которую невозможно не улыбнуться в ответ, чувствуя переполняющее счастье, и выделяются на смуглой коже весёлые ямочки — Чу Ваньнин неуверенно тянется вперёд, будто вовсе не контролируя этот порыв, и целует мягко-мягко где-то между самым кончиком этой яркой улыбки и такой притягательной ямочкой — так по-детски невинно, что неловкость накрывает его с головой, вынуждая чуть потупить взгляд. Движение совсем быстрое, едва уловимое, но Мо Жань успевает его ухватить, будто ускользающего из рук воздушного змея, запечатлеть навсегда в своей памяти как нечто тайное и сокровенное, доступное только им двоим, чувствуя, как по всему телу разливается щемящее тепло: уютное и родное, так похожее на счастье, которое он смог наконец-то заслужить и удержать при себе. Вместе, рядом, так близко, что никогда уже не захочется отпускать. И Мо Жань притягивает Чу Ваньнина за талию ближе к себе, и в этих объятиях тот чувствует себя так спокойно и защищёно, но в то же время его сердце в нетерпеливом ожидании и предвкушении ускоряет свой привычный размеренный ход. И он получает то, чего ждёт, но о чём не смеет просить: преисполненный нежности поцелуй в лоб, за которым следует лёгкий мазок губами вдоль виска, и в этот момент хочется только блаженно прикрыть глаза, подставляясь под нахлынувшую волну поцелуев, которые размеренно движутся дальше, стараясь не обделить лаской ни единого цуня бархата белоснежной кожи. Очередной поцелуй опускается на алеющие щёки, а затем касание губ приходится на кончик носа, и в голове у Чу Ваньнина возникает и так же быстро угасает мысль «какая глупость», которую он так и не озвучивает вслух. Мо Жань думает, что нет ничего в мире утончённее и прекраснее этих черт лица, которых сейчас он может касаться так заботливо, выражая всю свою безудержную любовь, а не затмевающую разум ненависть, и хочется растянуть подобные моменты как можно дольше, повторять их снова и снова под оглушающий грохот клокочущего в груди сердца, под чуть сбившееся, разделённое на двоих дыхание, и чувствовать подступающее тепло, обжигающий жар чужого тела, его ничем не ограниченную близость. Ему просто хочется быть с Чу Ваньнином. И он шепчет едва слышно: «Ваньнин», — мягко перекатывая имя на языке, каждый слог в котором подобен распускающемуся цветку: трепетный, дрожащий на ветру, лепесток которого вот-вот готов сорваться от мельчайшего порыва — как и имя с кончика языка. И губы Мо Жаня наконец накрывают губы Чу Ваньнина.