Все закончится, когда пройдет ливень

Ситный дождь — мелкий, редкий дождь, как будто просеянный сквозь сито.

Тодороки не помнил, что произошло. Очнувшись, он невольно дернулся и почувствовал жгучую боль в голени, затем — холодное лезвие кинжала, приставленное к горлу, а после увидел, как на него злобно смотрели красные глаза. Не в такой ситуации наследный принц предпочел бы оказаться, направляясь в родной замок после подписания соглашения о взаимопомощи с другим королевством (в восторге от будущего объединения он не был). Он любил свое королевство и осознавал ответственность, лежащую на его плечах как будущего правителя, поэтому отнесся к поставленной задаче со всей серьезностью; и он оправдал не только свои ожидания, но и ожидания отца (тот, конечно, ничего ему об этом не скажет и потребует стараться еще сильнее), так как соглашение удалось заключить на выгодных для Эфена, королевства Тодороки, условиях. Однако судьба посмеялась над ним (право, данную историю можно было ставить в театре). Подписывая договор о том, что его королевство готово помочь Миофару и заняться как поставкой оружия в борьбе с нападающими на их земли наездниками драконов, так и отправлением хорошо обученных рыцарей в качестве дополнительной силы сопротивления, он не предполагал, что несколькими днями позднее, во-первых, встретит живого дракона, во-вторых, встретит его наездника, в-третьих, упадет с лошади, ударившись головой и поранив ногу. Ко всему прочему то, что он очнется в обществе наездника (к счастью, без дракона) посреди глухого Дирфилского леса, считающегося диким и проклятым, лишь придавало трагичной ситуации больше комичности. — Какого дьявола ты забыл в этих окрестностях? — у светловолосого незнакомца был грубый, резкий голос, разъяренным гулом прорвавшийся через завесу палок и листьев с ветками, которыми был начинен небольших размеров шалаш. — Я заблудился. — Тодороки почти не соврал ему; он на самом деле понятия не имел, где находился. Не сообщать же наезднику драконов, что он направлялся домой прямиком из замка Торнбери, король которого враждовал с его народом. Первый разговор прошел… не сказать, что гладко. Тодороки получил пару угроз в свой адрес, прозвище «двумордый» (дополните любым эпитетом; наездник с этим прекрасно справлялся) и узнал имя своего спасителя — Бакуго, живущего в глубине Дирфилского леса на протяжении нескольких месяцев. Этот Бакуго был… незаурядной личностью. По крайней мере, Тодороки мог с уверенностью заявить, что за двадцать лет своей жизни еще не встречал настолько невыносимого, упрямого и громкого человека. Он, близко знакомый с крестьянским населением и проводившим много времени среди простых людей, понимал, о чем думал. Его мать, Рей Тодороки, с раннего детства воспитала в нем любовь к своему народу, к которому сама относилась с теплотой и была горячо любима им. Король, уделяющий все внимание старшему сыну, который должен был стать его преемником, закрывал глаза на вылазки Шото в близлежащие деревни и на то, что тот находил друзей среди крестьян, предпочитая их компанию компании замка. Тодороки терялся и не понимал, как ему следовало вести себя с почти что врагом и агрессивно реагирующим на каждое его действие варваром, крутящим в руках кинжал и выжигающим на его лице едва ли не кратер. На взлохмаченном Бакуго были надеты мешковатые темные штаны, заправленные в высокие кожаные сапоги, на которых налипли засохшая грязь и пыль. На его плечи была накинута теплая красная меховая накидка, поддерживающаяся за счет цепочки под горлом; на оголенную грудь, на которой были набиты татуировки с изображением кривых геометрических фигур, свисали ряды насыщенных красных и зеленых бус, тогда как тонкий браслет с клыками диких животных держался на предплечье. Тодороки не знал, чего от него следовало ожидать (в некоторых библиотечных книгах про наездников писали, что те ели человеческое мясо), поэтому с хорошо скрываемой опаской искал пути отступления, показывая свою нервозность лишь тем, что крутил материнское серебряное кольцо с гравировкой на внутренней стороне, как делал это всегда во время волнения. Он невольно пошевелил ногой и почувствовал, как острая боль прорезала конечность и принесла за собой смирение висельника — фамильный меч с гравировкой саламандры с отрубленной лапой на рукояти, который всегда покоился на поясе, валялся возле противоположной стены шалаша. — Где моя лошадь? — спросил Тодороки, предчувствуя неладное. — Переваривается. В желудке моего дракона, — насмешливая ухмылка расползлась на его губах, обнажая острые зубы. Бакуго позволил ему остаться до тех пор, пока он не сможет самостоятельно передвигаться — рана от падения оказалась тяжелой, поэтому самостоятельный переход через Торус, горный хребет, по другую сторону которого находилось его королевство, провалился бы на попытке Тодороки встать на ноги. Поздним вечером, когда Тодороки сидел на предоставленных ему шкурах под крышей шалаша, боязливо поглядывая на костер, и держал миску с рыбным супом, не заставившие себя долго ждать вопросы о его происхождении посыпались градом. — Заблудился, да? — Настороженно поглядывал на него Бакуго, доедая ложкой остатки супа. — Ты явно не один из крестьян. Твоя одежда, манера… дьявол, ты даже миску держишь, как какой-нибудь аристократишка. — Тебе известно об аристократах? — поинтересовался Тодороки и почти сразу же об этом пожалел: Бакуго вскинулся, крепче сжимая миску. — Кто я, по-твоему, а?! Тупоголовый осел, который ни в чем не разбирается?! Я следующий правитель своего народа, — произнес он с непомерной гордостью. Тодороки замер. Удивленно моргнул. И на всякий случай дотронулся до ушибленного затылка; возможно, он получил сотрясение и не заметил. — Прошу прощения, я не хотел вас... тебя... вас... оскорбить. — Тебя. — Закатил глаза Бакуго. — Здесь тебе не королевский дворец. Тодороки чуть кивнул — вот уж чего-чего, а на королевский дворец жилище наездника было мало похоже, а значит, и ему следовало вести себя... соответствующе. Но все же новость о том, что перед ним не просто наездник, а будущий правитель… несколько смутила. Бакуго мало чем был похож на правителя, но кто он такой, чтобы критиковать чужую культуру и право наследия? Но если он на самом деле будущее драконьего народа, то почему он находится здесь, а не на острове? (Он не отбрасывал вариант того, что Бакуго врал). — Ты не ответил на вопрос, двумордый. — Я собираю народные легенды и предания и кочую из деревни в деревню, — соврал принц, не изменившись в лице; он с облегчением принял тот факт, что наездник не спрашивал его имени (все же он не отметал вероятность того, что Бакуго мог знать о королевской семье Тодороки) и ограничивался прозвищем. — Говоря о внешнем виде и манерах… люди становятся разговорчивее, если удается произвести на них хорошее впечатление. Сейчас я бы уже был на пути к своему дому вместе с десятком новых сказаний, которые оказались потеряны вместе со второй сумкой. — Тодороки подозрительно посматривал на рыбный суп — пах тот вроде бы приятно и вкусно, но он все равно не решался проглотить хотя бы ложку. Если бы не появившийся из ниоткуда дракон, которого встретил Тодороки, собравшийся сократить путь и поднимавшийся на Торус, он бы не навернулся с вот уже как полдня почившей лошади, не оказался бы здесь и не врал бы наезднику в лицо о своем происхождении. Бакуго громко фыркнул и поставил пустую миску рядом с бревном, возле которого сидел. — Не сваливай все на меня! Я спас твою поганую жизнь, чтобы ты мог и дальше собирать свои сказки. — Предания и легенды, — поправил Тодороки и не обратил внимания на громкое недовольство. Он продолжал мешать ложкой суп и пытаться разглядеть, какие ингредиенты были добавлены в него (в Дирфилском лесу росло много ядовитых растений и грибов; в нем также обитали дикие животные, с которыми жители Миофара и Эфена не спешили вступать в близкий контакт, из-за чего лес считался едва ли не запретной территорией). — Либо ты жрешь суп, либо я выливаю его на твою голову. Что тебя напрягает в этой миске? — Бакуго недовольно свел брови и засунул руки в карманы широких штанов, чуть откинувшись назад, будто воспринимал нежелание принца есть как личное оскорбление. Тодороки чуть наклонился вперед, зачерпнул ложкой бульон, уже начавший остывать, и проглотил. Зрачки его глаз чуть расширились. — Я не предполагал, что вы… — Не едим сырое мясо и не варим бульон из человеческих внутренностей? — цыкнул Бакуго, рассматривая принца; Тодороки весь день чувствовал на себе любопытный взгляд, который старательно прятался за рисуемым безразличием и агрессией, и платил тем же — наездники драконов волновали его еще с детства, когда он часами сидел в библиотеке за чтением книг, чтобы потом пересказать их содержание друзьям. — Что-то на подобие, да. — Кивнул Тодороки и выловил кусок рыбы деревянной ложкой. Тодороки думал, что наездники питались сырым мясом животных, которых убивали голыми руками со жгучей яростью и с сопутствующими нечленораздельными криками. В его воображении они жадно вгрызались в мясо и пачкали кровью не только руки, но и весь рот, пока ошметки плоти пачкали набедренную повязку. — Ты вкусно готовишь, — сказал Тодороки, чувствуя солоноватый привкус рыбы во рту; в суп были добавлены травы, которые Бакуго часом ранее достал из мешка в глубине шалаша. — Я твоим мнением не интересовался. — Отвернулся Бакуго, искоса посматривая на то, как названый собиратель преданий и легенд ест приготовленную им еду. — А ты? — спросил он, чуть погодя. — Что ты здесь делаешь? — Живу. — Мышцы Бакуго на руках напряглись, его глаза сощурились. — Или что, мне запрещено торчать в этом лесу? — Этот лес принадлежит Миофару. Логично предположить, что тебе запрещено находиться здесь. — И что же ты сделаешь, а? — голос Бакуго изменился, став угрожающе-спокойным, а желваки заиграли на его щеках. — Разумеется, ничего, — ответил Тодороки, продолжая есть и игнорировать исходящие от наездника волны злости, способные потопить любого тонко чувствующего человека, приверженного болезням из-за смены погоды. Он предполагал, что Бакуго был одним из тех, кто совершал нападения на Миофар, но не решился поднимать эту тему — воспоминания об остром, холодном кинжале, убранном наездником за пояс, еще не были забыты. Тодороки обратил внимание на шалаш, представляющий из себя просторное (относительно) круглое помещение, в глубине которого был навален различный хлам, включающий в себя вырезанные из дерева кривые фигурки, привлекшие внимание принца, шкуры и ткани, которыми была завалена земля, оружие, сухие запасы продовольствия, амулеты… Тодороки не мог рассмотреть все безобразие, которым полнился шалаш, но предполагал, что в нем можно найти много занимательных вещей. Ритуальные кости?.. Черепа животных?.. После недавнего разговора (да и в целом после пережитого дня) он несколько изменил свое мнение относительно наездников драконов, однако эта перемена была настолько незначительной, что даже звук, исходящий от крыльев бабочки, был ощутимее. Напротив временного ночлега Тодороки, расположенного чуть правее от входа, находилось спальное место Бакуго, представляющее из себя сваленную гору тканей и шкур. В общем и целом шалаш, в котором можно было стоять в полный рост и не чувствовать дискомфорта, был небольшим, однако менее уютным от этого не становился. Возможно, сказывался интерес Тодороки к культуре дикарей, поэтому все далекое от его привычного мировосприятия привлекало его внимание. В шалаше не стоял запах сырости из-за развешанных по его периметру пряных, сладких благовоний, рядом не летала мошкара и другие насекомые, отпугиваемые запахами трав на входе и внутри. Он располагался посередине небольшой лужайки, которую закрывали собой могучие кроны. — Хватит на него пялиться, — произнес хмурый Бакуго, тыкая пальцем в шалаш. — Не соответствует твоим ожиданиям? — Я предполагал, что вы живете в пещерах. Поэтому твое жилище превзошло мои ожидания. — Тодороки был искренен в своих словах, поэтому несколько опешил от бурной, громкой и гневной реакции Бакуго.

***

На следующий день Тодороки проснулся в одиночестве. Он предпринял попытку подняться, и нога, боль в которой притупилась, заболела с новой силой, заставляя его сжать зубы и замереть, приподнявшись на локтях. Он чуть наклонился, проверяя, не открылась ли рана. На повязке, которую Бакуго туго затянул, пока принц был без сознания, не появилось новых кровоподтеков, что позволило ему расслабиться и выдохнуть. Выдох отозвался яркой вспышкой боли в голени, расползшейся безразмерным пятном по всей ноге. Тодороки обреченно лег на шкуры, закрывая глаза и стараясь отвлечься от докучливой боли, заставляющей его сжимать пальцы в кулаки и оставлять полукруги на ладонях. Тодороки, собравшись с силами, дотянулся до уцелевшего мешка с вещами, упавшего с лошади и дотащенного Бакуго до шалаша. Рядом с ним лежал меч с резной рукоятью, на которой был выгравирован фамильный герб с изображением саламандры, перешедший к нему после смерти брата; тот лежал в деревянных, обтянутых сафьяном ножнах. Тодороки Энджи настаивал на том, чтобы его младший сын изучал искусство военного дела, поэтому Шото, проведший многие годы за тренировками, чтобы овладеть им в совершенстве, ощущал его как продолжение собственной руки. Тодороки, нахмурившись, забеспокоился о том, не понял ли Бакуго, какой семье принадлежит этот меч, но достаточно быстро успокоился, отметая идею; если бы это действительно было так, то он бы уже не лежал на шкурах в шалаше. Тодороки, зная, что небольшая коробка с магическими бабочками-посланницами, которых его королевство использовало для связи, находилась в другом, потерянном мешке, на всякий случай проверил и убедился, что искомый предмет отсутствовал. Связаться с королевством у него не было возможности. Тодороки, покопавшись, вытащил из мешка книгу, подаренную королем Миофара после заключения соглашения, и сосредоточился на строчках. Из-за боли приходилось перечитывать их по несколько раз. Бакуго вернулся ближе к обеду — уставший и злой. Тодороки почувствовал крепкий запах дыма и гари, исходящий от него и сразу же окутавший собою весь шалаш. Словно наездник последние несколько часов провел рядом с костром. (Бакуго, если честно, сам был похож на пламя). — Что за чушь ты читаешь? — спросил наездник, садясь на бревно возле потухшего костра и подкладывая в него хворост. — Книгу про историю и старинную культуру полуострова. — Жутко интересно, — отозвался Бакуго. — Да, это так. Бакуго иронично скривил губы. — Откуда она у тебя? — Один из старост деревни передал мне ее в качестве подарка, — Тодороки бессовестно врал, но Бакуго, недоверчиво смотрящий на ее богатый орнамент, поверил ему (Тодороки начинал предполагать, что тот совершенно не смыслил в устройстве жизни на полуострове). Однако он все же поспешил сменить тему. — Ты знал, что несколько тысячелетий назад на месте этого леса был город? — Мне совершенно плевать на то, что здесь было. — А в одной из пещер, расположенной на горном хребте, находился храм жрицы Нирлионы, названный в честь нее Нирлионским. Она исполняла просьбы людей, отдающих ей взамен дорогую вещь. Должны были остаться следы храма, — увлеченно произнес Тодороки, переворачивая страницы, украшенные золотистым ленточным узором. — Чушь собачья. — Не будь таким скептичным. — Я говорю тебе то, что видел. То есть, — Бакуго недовольно взлохматил волосы на затылке, — что не видел. Черт, не важно. — Возможно, ты плохо искал. — Эй! Не нарывайся, двумордый. — Бакуго направил поднятую с земли палку для распределения хвороста в его сторону. — Я ориентируюсь в этом лесу лучше, чем кто-либо с полуострова. — Большинство боится приходить сюда. Люди считают, что этот лес был проклят. — Твоей жрицей? — усмехнулся Бакуго, заходя в шалаш и подходя к столику, чтобы забрать из него маленький мешок, в котором лежали желтые мелкие камни. — Нет, она здесь не при чем. — Помотал головой Тодороки, просматривая живописные рисунки леса, рожденные фантазией художника. — Несколько сотен лет назад горел лес, и его не могли потушить ни при помощи ведер, ни с помощью магии. За какое-то время до этого были обнаружены залежи драгоценных металлов по другую сторону хребта. Миофарцы поверили, что, добывая камни, они прогневали хранителей леса. Они решили, что, если окажутся здесь, уже не смогут вернуться и будут плутать до конца своих дней в качестве расплаты. Тодороки помнил, как множество крестьян с опаской отзывалось о местности за Торусом и даже посматривали в сторону хребта с недоверием, будто то передавалось из поколения в поколение вместе с цветом волос. Несмотря на общий страх, добыча драгоценных металлов мало того, что не было прекращена, так еще и успела развиться за минувшие столетия. — Твой народ какой-то... — Доверчивый? — Тупой. — Бакуго кинул в кучу хвороста камень, тихо взорвавшийся, и искры, разлетевшиеся от него, попадали на начинающие потрескивать и разгораться дрова. Тодороки чуть отодвинулся от огня, сразу же сжимая зубы от резкой боли в ноге. Он не раз видел, как магические предметы экономили время и создавали удобства. Разве что таких камней ему не попадалось, поэтому интерес, граничащий с пеленой въевшегося страха огня, отразился в его разноцветных глазах. — Но ты не можешь так утверждать, — насупился Тодороки, закрывая книгу и откладывая ее в сторону. — Ты ведь практически ничего не знаешь о нас. — Удиви меня. — Бакуго завязал мешок и вальяжно развалился на бревне, ожидая продолжения. Тодороки принялся рассказывать про королевства полуострова Тэлдем и прилегающие земли, про народ, занимающийся земледелием и скотоводством на юге, про быстро развивающиеся технологии Олирата, который при этом не отказался от магии и использовал ее в качестве основы. Он рассказал про праздники и обряды, про ремесленное дело, активно процветающее на востоке (разве что он опустил подробности военных походов, которые совершали его предки, да и нынешний король). Тодороки интересовался историей и культурой своей родины, проводя множество времени в архивах, когда тренировки с мечом подходили к концу, и был всегда рад поделиться своими знаниями (которые, к его разочарованию, не находили отклик у круга его приближенных, но откликались интересом у друзей, в компании которых он проводил остававшееся свободным время, и матери, умершей больше десяти лет назад). Бакуго сначала слушал в пол-уха, не показывая особой заинтересованности, а после повернулся к нему, задерживая взгляд на блестящих глазах, и принялся спорить по поводу добычи ископаемых. Тодороки понадобилось больше получаса, чтобы убедить Бакуго в том, что методы его народа устарели. Он невольно подумал о том, что проигравший спор Бакуго выглядел донельзя ранимым: он скрестил руки на груди, расширил ноздри и нервно притоптывал сапогом, поднимая крохи грязи, что летела во все стороны из-под подошвы. Однако позднее, когда Тодороки сообщил о проблемах с земледелием на севере Тэлдема, уже Бакуго был тем, кто мог устроить лекцию, которой позавидовали бы умы Эфена. Принцу бы листок и перо, чтобы пустить его речь под запись. — Откуда у тебя столь обширные сведения о земледелии? — Мы живем за его счет, — ответил тот, и тень упала на его лицо. Тодороки был заинтересован резкой сменой настроения, но посчитал, что уточнять, в чем именно дело, сейчас было бы лишним. Разговор, затянувший их обоих, начал подходить к концу с садящимся солнцем. — И все равно эта твоя история ересь собачья, — произнес наездник через некоторое время, пролистывая страницы забранной книги; он не вчитывался в слова (Тодороки подозревал, что он не понимал написанное), лишь скользил по ним беглым взглядом, останавливая внимание на рисунках. Теплый вечерний ветер закружил в игривом танце привязанные к подпоркам шалаша ароматные мешочки с травами, наполняя воздух сладостью. — Чем тебе так не угодила история? — Тодороки сидел напротив Бакуго; боль в ноге не отступала, продолжая назойливо пульсировать. Долгий разговор смог отвлечь его от болезненных ощущений, но не притупить их. Тодороки казалось, что его нога готова была вот-вот взорваться, разлетевшись на сотни кусков. Он уже не в первый раз пожалел о том, что в уцелевшем мешке не оказалось лекарств и трав. — Ты не можешь знать, что произошло на самом деле. Ты не присутствовал при тех событиях. — Бакуго вглядывался в переписанные страницы, на которых рассказывалась история создания замка Торнбери. — Тебе могли наплести, что угодно. — И на что же, по-твоему, тогда следует полагаться, если единственный проверенный источник знаний может нагло обманывать? — Э-э-э, — Бакуго отложил книгу и неловко почесал шею, — своему чутью. — Обязательно доверюсь ему, когда буду записывать предания под определенным символом гарантии достоверности. (Принимать политические решения, скорее). — Ты меня бесишь, — скривился Бакуго. — Из-за твоего безэмоционального тона и постной рожи я не понимаю, когда ты пытаешься пошутить. — Но я не шучу, — удивился Тодороки, вызвав лишь больше возмущения на чрезмерно эмоциональном лице Бакуго. За долгий разговор, в который Тодороки окунулся с головой (с Бакуго, оказывается, было довольно интересно, хоть и несколько неловко — сказывалось различие культур и взглядов на многие вещи), он выяснил, что наездники драконов не извергают пламя изо рта, не устраивают жертвоприношения и не нападают на ближайшие населенные острова, чтобы добыть себе пропитание. — У вашего народа царствует анархия? — спросил Тодороки. Когда Тодороки открыл рот, чтобы объяснить значение, Бакуго резко выставил руку вперед. — Не начинай. Я уже понял, что ты считаешь нас безмозглыми пробками без мозгов. — Он закатил глаза; Тодороки в смущении поджал губы, пока стыд из-за предубеждения покрывал шею красным. — Я знаю, что это. Нет, у нас прописаны законы. Что-то наподобие: не кради скот у соседей, иначе будешь должен в два раза больше украденного. — На моей родине за кражу полагается наказание в виде ударов плетью. Но я помню случай, как казнили крестьянина за то, что он украл несколько монет у приближенного к короне. — Тодороки не одобрял это, но и повлиять на отца, вынесшего приговор в частном порядке, не мог. — У вас не существует казни? — За убийство дракона, — ответил Бакуго, скептично посматривая на брусок дерева, приобретающий очертания волка. И, сжав его чуть сильнее, чем следовало, едва не отломил кусок, который должен был стать хвостом. — И за убийство соплеменника. Тодороки понятливо кивнул. Тодороки не собирался узнавать Бакуго ближе (это отдавало невозможной глупостью — кто в здравом уме будет узнавать того, на кого в скором времени будут направлены военные силы его королевства?), но детское любопытство заставляло его интересоваться чужой культурой; то, что сам Бакуго с напускной неохотой рассказывал о своем народе, лишь подкрепляло его любознательность. — И не покрываетесь в старости чешуей? — спросил он и скривил губы от очередной вспышки боли. — Кто тебе такую чушь сказал?! — А в пепел после смер… — Тодороки, почувствовав на себе уничижительный взгляд, замолк, стараясь не обращать внимания на разрывающуюся от боли ногу. Бакуго поднялся со шкур и подошел к столу, чтобы сгрести несколько камней из маленьких мешков себе в ладонь. Он покинул шалаш, забрав кружку и оставив Тодороки в недоумении. Тодороки было проще представлять Бакуго одним из тех дикарей, что жили на западном, одиноком и недоступном острове посреди океана и совершали набеги на поселения. Ломающиеся стереотипы были похожи на перевернувшийся мир, перед этим проделавший сотню оборотов и сведший с ума тех, у кого были проблемы с вестибулярным аппаратом. Бакуго вернулся спустя несколько минут с кружкой, впихнув ее в руки Тодороки. — Что это? — Он смотрел на порозовевшую воду (или, возможно, из-за боли у него мутнело в глазах, и вода на самом деле была прозрачной, бесцветной). — Отрава. Ты достал меня, и я решил тебя травануть. — Сомневаюсь, что ты бы стал травить. — И что бы я сделал, о великий сборщик легенд и преданий? Бакуго, облокотившийся о стенку, расплылся в широкой, пугающей ухмылке, на которой Тодороки невольно задержал взгляд. — Зарезал бы темной-темной ночью? — У меня хорошая реакция, так что это было бы затруднительно. Бакуго фыркнул и ткнул пальцем на кружку. — Сардоникс. Действует как обезболивающее, если его растворить в воде. Пей давай, пока от боли не скопытился. Тодороки потупил взгляд: его попытки не показывать свое плачевное состояние спикировали на атлантическое дно. — Ненавижу, когда всякие идиоты игнорируют боль, чтобы казаться сильнее. Тодороки не пытался казаться сильнее, он просто не хотел лишний раз напрягать Бакуго, который и так делал для него куда больше, чем он ожидал. Бакуго все меньше сравнивался у Тодороки с дикарем. А потом он кинжалом перерезал глотку напавшей на них рыси, и все вновь встало на свои места. Ну почти что. Вытащенные детали из продолжающего работать механизма и замененные на другие, без необходимых зазубрин и отметин, не могли встать так же ровно, как и их предшественники; тщательно поддерживаемый механизм дал сбой. Поэтому Тодороки, восхищенно глядя на то, как кровь покореженной струей вытекала из шеи рыси, а руки Бакуго окрашивались в красный, попадая на шею и щеки и оставляя на них теплые капли крови, думал о том, что это смотрится до неприличия эффектно. Бакуго оказался чуть более внимательным, чем Тодороки ожидал. Конечно, говорить об этом сейчас, когда нога принца перестала разрываться на части после приема сардоникса, было поздно, но… — Что у тебя за проблемы с огнем? — поинтересовался Бакуго несколько дней спустя, когда они сидели возле костра (Бакуго лежал, закинув руки за голову) и смотрели на редкие звезды, пробивающиеся сквозь листву. После плотного ужина из мяса освежеванной рыси, глаза Тодороки, прислонившегося плечом к деревянной опоре шалаша, медленно слипались. Тодороки смутился. Несмотря на то, что ночи в лесу были холодными, он старался держаться как можно дальше от костра, изредка проводя ладонями по озябшим плечам. — В детстве я полез посмотреть, как варится еда в котле, но споткнулся о плитку и угодил лицом в угли, — произнес Тодороки, избегая смотреть на распаляющиеся языки. Он почти забыл о том времени, проведенном под наблюдением лекарей и крепко удерживаемый за ручку липким страхом ослепнуть. Иногда призрачное ощущение горящей кожи настигало его тяжелыми ночами, заставляя его корчиться и пить настойку из трав, хранящуюся в столе рядом с кроватью. Бакуго чуть повернул голову к нему, отчего на его профиле заманчиво задвигались тени от пламени, придавая ему мнимое спокойствие; Тодороки предпочитал смотреть на него, нежели чем на костер. — Остался ожог. — Тодороки пожал плечами. — Левым глазом вижу хуже. Бакуго какое-то время продолжал пялиться в никуда, слушая тихий треск. — Если думаешь, что после этого душещипательного рассказа я перестану называть тебя «двумордым», то ты сильно ошибаешься. — Нет, я так не думал. Скорее всего, — задумчиво улыбнулся принц, — если бы ты перестал меня так называть, я бы только расстроился. — Как легко задеть твои чувства. — Бакуго, повернувшись на бок, подпер голову локтем. — Как ты разжигал огонь в путешествии, если его боишься? Тодороки, пытаясь справиться с зевком, потер глаза и заметил, как Бакуго, стушевавшись, опустил голову. — В моей поклаже находился стеклянный шар, который светит ночью, подпитываясь отражаемым светом с поверхности луны. Он должен быть в уцелевшей сумке. Отец настаивал на том, чтобы я выбросил его, но… я этого не сделал. Энджи Тодороки считал, что его сыну нужно было перебороть глупый страх, о чем постоянно напоминал, видя, как тот обходил камин стороной. Бакуго рывком приподнялся и, разминая затекшую от неудобной позы шею, зашел в шалаш, чтобы достать сумку. — На, — произнес Бакуго, впихивая Тодороки его вещи. — Я не вижу, чтобы там что-то светилось. — Он должен какое-то время побыть на улице. — Немного порывшись в сумке, полусонный принц достал из нее граненный шар, поблескивающий оранжевым от огня, и положил его возле входа так, чтобы его не загораживали тени деревьев. Бакуго недоверчиво покосился на шар и вернулся на прежнее место, ложась на остывшую землю. Когда шар засветился приятным, призрачным светом, Бакуго приподнялся на локтях, во все глаза глядя на предмет. Тодороки, увидев искреннее удивление на вечно хмуром лице, почувствовал, как защемило в груди. Уже проваливаясь в сон, он повторял, что узнавать Бакуго ближе — все еще невозможная глупость.