Все закончится, когда пройдет ливень

Обложной дождь — дождь, который проливается из облаков обширной территории. Облака «обкладывают» небо на всем видимом пространстве. Такие дожди не интенсивные, но продолжительные.

Дни медленно тянулись один за другим, и вскоре Тодороки вновь смог самостоятельно передвигаться, уже не опираясь на толстую палку, которую ему притащил Бакуго. Когда пребывание в шалаше достигло недели, принц начал беспокоиться о том, как отнесется отец к его долгому отсутствию. Тодороки Энджи обладал тяжелым характером, от которого нередко страдали его слуги, да и, признаться, сам Шото (в большей степени Шото). Принц не умел открывать порталы и призывать магических бабочек-посланцев… Да даже если бы он был искусным чародеем, послать письмо сомнительного содержания о его местоположении и сомнительной компании явно не было хорошей идеей. На полуострове Тэлдем, на котором родился Тодороки, было расположено два королевства, граница которых пролегала через глубокое озеро Альборан, находящееся в центре. С севера полуостров примыкал к Олирату, материку, поделенному на множество королевств, с запада омывался Кларентайским морем, славящимся большими скоплениями рыбы, а с востока — морем Гулфи. Отношения королевства Тодороки с другими правящими верхушками стояло на пересечении глубокой неприязни и необходимости терпеть друг друга. Проводимая политика Тодороки Энджи зачастую являлась камнем преткновения на съездах, из-за чего Эфен оказывалось в невыгодной позиции на продовольственном и экономическом рынке. Королевство Эфен всегда славилось агрессивной, диктаторской политикой, которой придерживались все короли династии. Тодороки Энджи, устроивший несколько походов с целью завоевать земли (и успешно это реализовавший, значительно увеличив территорию и присоединив королевство Торнбери на западе, которое открыло проход к Кларентайскому морю), осуждался другими королями, пытающимися придерживаться демократических взглядов. Однако те не решались выступать против, поскольку военная мощь была не на их стороне. Тодороки, не разделяющий подобные взгляды, никогда не ходил в любимчиках у отца. Он был самым младшим в семье, но толком не знал ни свою старшую сестру, ни второго брата, которые умерли в далеком детстве и не оставили о себе воспоминаний. Единственный старший брат, на которого отец возлагал большие надежды и считал его достойным преемником, умер два года назад от поразившей королевство болезни, унесшей жизни тысячи крестьян и десятков придворных. Та появилась вследствие голода и бедности, возникших из-за начавшейся войны на западе Тэлдема, замка Торнбери, и нехватки продовольствия. Болезнь, с которой не справлялись ни лекари, пользующиеся снадобьями и травами, ни целители, владеющие лечащей магией, стала одним из омрачивших правление Энджи событий и повлиявших на его дальнейшую деятельность. Он тяжело переживал смерть любимого сына, оставившую отпечаток на его личности — он стал более властным и жестоким. После этого разногласия между нынешним королем и будущим, Тодороки Шото, придерживающегося более лояльных взглядов и старающегося сдерживать порывы отца, готовы были вот-вот достигнуть пика. То, что Энджи отправил Шото в Миофар, принц посчитал за добрый знак, который, конечно, был далек от доверия так же, как солнце далеко от земли, но уже что-то. Отношения с королевством Миофаром, расположенном на юге, никогда не отличались особенной теплотой, однако общая проблема и выгода смогла сплотить их. Тодороки подозревал, что отец лелеял надежду завоевать весь полуостров, но в данный момент, когда его собственное королевство находилось в упадническом состоянии, не торопился переходить к решительным действиям (во многом это происходило из-за Шото, сдерживающего его порывы). Тодороки при всем желании не мог покинуть территорию леса — новые лошади в отличие от других хищников в лесах не водились. Ему и так, на левую ногу находившимся временным инвалидом, пришлось отбиваться от росомахи, пока Бакуго отсутствовал. Каждодневные уроки владения меча, которым он уделял достаточно времени в детстве, не прошли даром — остался цел не только он, но и шалаш (а вернувшийся Бакуго был удивлен — если он и не думал, что сказочник помрет прямо здесь, так то, что он увидит мертвого зверя перед входом на островок лужайки, заставило его в очередной раз переосмыслить взгляды о «всяких там изнеженных персонах, кочующих туда-сюда»). После этого случая Тодороки старался всегда держать меч рядом; так ему было спокойнее, а Бакуго, оценив его умения, махнул на это рукой. Тодороки, скучающе сидящий возле дерева и лениво посматривающий на магический стеклянный шар, который подпитывался дневным светом, услышал глухой рев, донесшийся со стороны одной из самых высоких гор. Тодороки поднялся, стараясь распределить вес так, чтобы облегчить легкую боль в ноге. Как бы он ни хотел направиться домой, решаться на столь серьезное действие было довольно безрассудно; в конце концов, он мог элементарно не дойти. Да и, признаться, оставаться здесь, в тени леса, в шалаше рядом с эмоционально неуравновешенным наездником пришлось… Тодороки по вкусу. Какое-то незнакомое ранее чувство незаметно подкрадывалось к нему. Он списывал это на необычное времяпрепровождение и непривычное место. События последних дней совершенно не вписывались в его привычную картину мировосприятия. Он, привыкший жить в королевстве, не предполагал, что когда-нибудь окажется в диком лесу в компании… нет, Тодороки уже не мог назвать Бакуго дикарем (хотя бы потому, что дикари сразу убивают первых встречных, а не вытаскивают их с того света). Тодороки и раньше чувствовал себя скованным во дворце, словно находился в стеклянной банке, поэтому детские вылазки в деревню к друзьям были едва ли не единственной его отрадой; сейчас же различия ощущались явственнее (и были явно не в пользу дворца). Положение, в котором он оказался, должно было его пугать, но… нет? Конечно, сначала, оказавшись вдалеке от дома, без припасов и без возможности вернуться, он был обеспокоен, но позднее тревога сменилась едва ощутимой, почти эфемерной умиротворенностью? Он скучал по удобству, но также понимал, что мог бы прожить здесь, в лесу, довольно долгое время и не почувствовать явного дискомфорта. Да и с Бакуго он чувствовал себя уютно. Его манеры оставляли желать лучшего, однако в его действиях не виделось искусственности, которой прогнил высший свет (со смертью старшего брата и маячащей впереди коронации принцу приходилось выходить гораздо чаще в него). Для Тодороки это было не ново, но в свете последних событий воспринималось едва ли не как глоток свежего воздуха посреди песчаной бури. И он не мог отрицать того, что эта искренняя сторона характера наездника привлекала его. Вообще, в Бакуго, как оказалось, было много приятных сторон — неприятных, конечно, было не меньше, однако принц постепенно переставал концентрироваться на них. В очередной раз услышав рев, Тодороки двинулся в его направлении, перед этим взяв меч и закрепив его на поясе — мало ли что могло попасться ему на пути. Неумолимый интерес и бесконечно возникающие вопросы о том, что происходит возле горы, в низине которой находился темный вход в пещеру, — именно в том направлении уходил Бакуго, едва начинался новый день, — в конечном итоге сподвигли его на безрассудство. Он понимал, что поступал необдуманно, идя по направлению к пугающему реву, от которого стремительно уносились стаи птиц, но интерес к драконам после долгих разговоров с наездником рос, превращаясь в детское «хочу и все тут». Ну не случится ведь ничего, правда же?.. Он только посмотрит и уйдет. В конце концов, Бакуго не говорил ему не идти за ним. Тодороки, осторожно ступая на раненую ногу, отводил от лица ветви и медленно продвигался по протоптанной тропе, внимательно смотря по сторонам — наткнуться на дикого зверя в очередной раз не хотелось. На половине пути в голове Тодороки начали всплывать детали из прочитанных книг о драконах (половину из них Бакуго решительно опроверг, другую насмешливым взглядом поставил под сомнение). Поэтому сейчас, когда принц убедился, что практически ничего не знает об их культуре и истории (где-то здесь наездник должен был бы издать сальный смешок), его же собственное воображение подкладывало ему свинью, вынуждая представлять различные несуразицы. Тодороки, пару раз чуть не споткнувшийся о корни, наконец вышел на открытую, большую поляну, расположившуюся возле подножия величественного Торуса. И увидел вдалеке дракона, возвышавшегося над Бакуго, который сидел, скрестив ноги, и не прерывал зрительного контакта. Тодороки перестал дышать. У него мысли смешались в несуразный поток, который исчезал за горизонтом на краю света и разбивался о вселенскую пустоту. Он, всю дорогу в красках представлявший себе дракона, которого довольно смутно помнил — единственная встреча с ним оказалась малоприятной, — и думающий о том, как он будет восхищенно заглядываться на мифическое существо, стоял в оцепенении. Потому что все внимание Тодороки было украдено наездником. Лицо Бакуго, обычное хмурое, было умиротворенным и сосредоточенным; глаза, уверенно горящие, ясно смотрели в большие золотистые глаза дракона. Его спина была ровной, лишившись привычной сутулости, а красная меховая накидка, закрывающая плечи, ниспадала на колыхающуюся траву. Грудь, на которой покоились висящие красные и зеленые бусы, мерно вздымалась, вторя дыханию дракона. На блондинистых, растрепанных прядях сверкали лучи солнца и освещали его профиль, отчего татуировки под ключицами казались более отчетливыми. Тодороки, пытаясь поставить раненую ногу чуть удобнее, наступил на треснувшую ветвь. Дракон и Бакуго повернулись в его сторону одновременно. На лице Бакуго проскользнула глухая злость вперемешку с раздражением, от которых могли сгнить деревья и пожелтеть трава. Спесивая смесь чувств сменилась еле различимым испугом. Перед глазами Тодороки не проносилась вся жизнь, не возникали красочные картинки забытого прошлого, не звучали собственные мысли-сожаления о несостоявшемся будущем — все его внимание были сосредоточено на медленно выпрямляющемся драконе, который собирался извергнуть столп пламени. И сейчас Тодороки смог рассмотреть чарующее существо, на красной чешуе которого чуть заметно отражались отблески солнца. Его длинный хвост, усеянный шипами, лежал на земле, в то время как широкие крылья взметнулись, накрывая поляну густой тенью. Ноздри расширились, желтый зрачок красных сощурившихся глаз увеличился. Он изогнул длинную шею, расставляя крупные когтистые лапы в стороны, и выпятил широкую грудь, набирая воздух в легкие. Драконы, думал Тодороки, были по-дьявольски роскошными существами. Дракон резко повернулся в сторону и, оттолкнувшись лапами от земли, взметнулся в воздух, стремительно исчезая среди гор могущественного Торуса. Тодороки потребовалась пара секунд на осознание своего спасения. — Какого черта ты здесь забыл?! — закричал резко поднявшийся с земли Бакуго, едва не путаясь в ногах; Тодороки кожей ощущал раскаленный гнев, от которого пересохло собственное горло. — Убирайся отсюда! — Я… — Свали к дьяволу!! — заорал он, делая угрожающий шаг в его сторону. Тодороки скрылся среди ветвей. Возле шалаша на него навалилось чувство вины, от которого трещали ребра и заполошно билось сердце, поднявшееся в глотку и вставшее в нем резным камнем. Он повел себя как глупец, как непослушный ребенок, которому следовало всыпать розгами и отправить ночевать в холодный сарай. Тодороки, прислонившись к дереву и уперевшись в него макушкой, без конца крыл себя отъявленными нецензурными выражениями, которые слышал в деревнях и которые узнал от Бакуго. Бакуго… был в ярости. Тодороки разъедало осознание того, что он был тем, кто вывел наездника из себя и нарушил его единение с драконом. Тяготящее ощущение, от которого хотелось как можно скорее отделаться, продолжало высасывать из него крупицы самоконтроля и возводить башни сожаления. И чем он только думал, когда направился на поляну? Тодороки съедал сам себя, медленно обгладывал кости и корил за безалаберность, которой не позволял проявляться даже в детстве, всегда стараясь придерживаться разумности. И вот. Бакуго вернулся поздно вечером, когда солнце уже зашло за горизонт. Тодороки сидел напротив горящего костра, не испытывая страха перед огнем из-за терзающих мыслей, под гнетом которых его плечи опустились. — Извини меня, — произнес Тодороки, смотря себе под ноги и крутя на стертом пальце кольцо, под металлом которого начинала гореть кожа. — Мне не следовало приходить и мешать тебе. Я повел… — Завались, — устало произнес Бакуго, зачесывая волосы назад и садясь на бревно рядом. Тодороки поник больше прежнего, являя собою бледную статую, которую следовало отправить на реставрацию. — Я могу уйти. — Ну так проваливай, чего расселся, — недоуменно вскинул бровь Бакуго. — Давай, вали! Тодороки, поджав губы, поднялся, чувствуя боль в ноге, которая вновь проявилась из-за быстрой ходьбы во время возвращения. И на что он рассчитывал? Да, Бакуго не запрещал ему приходить на поляну, но… Он и так задержался здесь на долгое время. Доберется как-нибудь до королевства, всего-то четыре дня пути на вновь занывшей ноге. И пусть от одной мысли о расставании на него свалился поток холодного водопада, от которого сковалась грудь и покрылись ледяной коркой внутренности, он все равно сделал шаг по направлению к своим вещам. Бакуго схватил его за руку, не поднимая взгляд. —Ты хоть знаешь, куда переть? — Примерно. — Тодороки склонил голову на бок, непонимающе глядя на него и чувствуя приятное, теплое покалывание на запястье. Бакуго потерянно заозирался по сторонам и, осознав, что схватил Тодороки за руку, резко отпустил ее и засунул свою в карман. — Если ты еще раз появишься на поляне, я лично затолкаю тебя в пасть своему дракону. Тодороки совсем тихо, едва заметно кивнул и сел на место, пока его душа искрилась яркими огнями. — На поляне… — неловко начал он, пытаясь подобрать слова, — то, что я видел, было впечатляюще. — Что впечатляющего в том, что я уже несколько месяцев пялюсь ему в глаза? — Зачем ты это делаешь? — Чтобы подчинить его, идиот. — Бакуго закатил глаза. — Вы с ним не ладите? — Тодороки в заинтересованности наклонился вперед. — Если бы ладили, он бы не сожрал твою тупую лошадь. Он не слушается меня. — Бакуго вгляделся в трещащий костер, от которого летели мелкие искры, и, подобрав палку, черным концом помешал осевшую на землю золу. — Я поэтому здесь торчу, а не на острове. — Тебя не пускают домой, потому что ты не можешь подчинить себе дракона? Но ты ведь будущий правитель. Как можно выгнать с острова будущего правителя? — Эй-эй, меня никто не выгонял. — Он ткнул в него пальцем, махая рукой, но все же от Тодороки не укрылась некая скованность его движений. Принц списал это на то, что она была вызвана произошедшем на поляне и в который раз обозвал себя глупцом. — Наездники должны управлять драконами, чтобы они, например, не крушили хижины в поселении или там… не жрали или не сжигали стадо овец, — фыркнул он, откладывая палку на место. И уже тише добавил: — Мой вот сжег. — Тебя отправили сюда из-за… овец? — Ты чем меня слушал?! Из-за того, что он не подчиняется мне! — не выдержал Бакуго, едва не подрываясь с места. — И представляет опасность для… остальных. Тодороки не понимал, как устроена система осуществляемых наказаний драконьего народа, но если они выгнали Бакуго и его дракона, значит, для них это действительно было важно. Наверно, думал Тодороки, если бы маг из его королевства случайно подорвал цитадель, его бы тоже по голове не погладили. Принц не разбирался во многом, что касалось наездников, несмотря на каждодневные рассказы-просвещения Бакуго, но все же не мог отделаться от мысли, что выгонять, пусть и на время, из своего дома следующего правителя на воинственно настроенный полуостров — неразумно. И не важно, в чем там было дело — в овцах или не в овцах (Тодороки предполагал, что дело было куда серьезнее, но спрашивать напрямую… нет, не сейчас). — Может, ты его плохо кормишь, — попытался пошутить Тодороки, чтобы разрядить обстановку. — Он жрет то, что хочет. В этом тупом лесу дохрена всякой живности. Ну ты сам в этом убедился. — Бакуго шумно вздохнул, закатывая глаза и принимаясь крутить красные бусы в попытке занять чем-то руки. — Если бы у нас не было проблем с территорией, то и я бы здесь не торчал. Тодороки грустно подумалось о том, что в таком случае они бы не встретились. — У вас проблемы на острове? Мало… продовольствия? — осторожно поинтересовался он. Бакуго, перебирая красные камни, не торопился с ответом. Принц начал жалеть о том, что поднял эту тему. Он уже раскрыл рот для того, чтобы сказать, что Бакуго не обязан отвечать, как тот произнес: — Наш остров уходит под воду. Раньше темп не был так сильно заметен, но в последние годы было несколько крупных наводнений. Из-за этого уменьшаются земли, на которых мы выращиваем урожай. И скот мрет. За скотом дохнут драконы, потому что жрать скот им запрещают. — Бакуго сжал крупную бусину, пуская по ней мелкую трещину. — Нам нужна территория больше, чем тот огрызок, на котором приходится торчать. — И поэтому вы нападаете на Миофар? Бакуго, кольнув Тодороки едким взглядом исподлобья, упер локти в расставленные колени. — А ты много знаешь, да? — Люди часто говорят об этом, — произнес Тодороки, чувствуя, как жар, исходящий от костра, переставал греть, а воздух, потяжелевший на пару тонн, грузно взгромоздился на плечи. Тодороки не знал детали нападений драконов, однако за те недолгие дни, проведенные в чужом королевстве, убедился, что земля полнилась самыми разными слухами, которым могли позавидовать писатели, пребывающие в тоске от нехватки сюжетов. Впрочем, ему было легко рассуждать об абсурдности некоторых вещей — он, в отличие от обеспокоенных жителей, был лично знаком с наездником. Его уверенность в том, что проблема, касающаяся нападения драконов на Миофар, стояла отчетливо, и что с ней стоило разобраться как можно быстрее, только закрепилась. — Люди тупые, — фыркнул Бакуго. — Они несут чушь, которую услышали черт знает от кого и не додумались своим мелким мозгом ни до чего другого, кроме как ее повторить. — Он ненадолго замолчал, погружаясь в свои мысли. — А что лично ты думаешь об этом, двумордый? Тодороки постарался ответить как можно честнее, прислушиваясь к своим эмоциям после знакомства с наездником и с историями о его народе. — Я все еще мало знаю о вашем народе, но… если мне кто-то скажет, что наездник, живущий в лесу за хребтом Торуса, нападает на деревни и разрушает их, я ему не поверю. — И пусть неделю назад Тодороки думал обратное. В конце концов, взгляды на многие вещи имеют свойство меняться. — Почему? — Бакуго сжал пальцы на коленях, отчего ткань штанов натянулась. — Я рассказал тебе о многих вещах на полуострове, но ты, обладая такой информацией, не бросился сжигать дома. И ты не убил меня. — Что, — острая ухмылка кольнула его губы, — теперь считаешь меня ангелом? — Бакуго, ты кто угодно, но явно не ангел. — Тодороки улыбнулся. — Может, я не сжигаю дома потому, что мой дракон не может пересечь горный хребет из-за наложенной магии. — Сомневаюсь, что это возможно, ведь в таком случае ваш наездник не смог бы попасть в королевство. — У нас есть способы пересечь барьер. — Бакуго посмотрел будто бы за пределы Торуса. — За столько-то лет нашлись. Тодороки в задумчивости сплел пальцы на манер замка, большим пальцем убирая с лица челку. Он не был готов ни к чему подобному. — О каком барьере ты говоришь? — Который был установлен для того, чтобы не пускать нас на полуостров. — От мрачного, тяжелого взгляда Тодороки почувствовал холод. — Я ничего не слышал об этом. — Я уже заметил, что ты нихрена не осведомлен. Тодороки замолчал, пытаясь вспомнить какую-либо информацию из прочитанных книг об истории полуострова, в которой бы фигурировал барьер и драконы. Не вспомнив ничего, словно его голова превратилась в изрешеченное полотно, он в беспокойстве прикоснулся к кольцу, прокручивая его. — Но это не меняет факта того, что вы нападаете на земли. Бакуго громко фыркнул и запустил пальцы в шевелюру, ероша и без того растрепанные пряди. — Да, мой народ пару раз заявился к этому ублюдку, чтобы заключить союз. Хотя я, черт возьми, знал, что ничего не выйдет. В итоге этот хмырь даже не выслушал их и заявил, что если они еще раз появятся, то объявит им войну и перебьет всех. Ну они и появились, только уже без особой надежды на диалог. — Король посчитал вас угрозой, в этом нет ничего удивительного. Любой бы правитель поступил так, если бы на его земле… — Эта земля принадлежит нам, — перебил наездник, сверкая огнем красных глаз. — Что? — Тодороки замер. — Ты представляешь, как комично это звучит? Или нагло, на данный момент я не определился. — Двумордый, ты все еще веришь в сказки, да? Одно дело собирать их, другое — слепо верить во все, что тебе говорят. — Бакуго сложил руки на груди и чуть отклонился назад. — Что ты имеешь в виду? — Он, переполошенный, наклонился вперед, пытаясь заглянуть в красные глаза, хмурый взгляд которых был направлен на догорающие дрова. — Четыре века назад, когда большая часть наших драконов погибла во время десятилетней войны, мы были вынуждены переселиться на отдаленный остров. Ублюдки, которые напали на нас, получили южную территорию полуострова и осели на нашей земле. Тодороки, пытающийся осознать услышанное, от которого хотелось, скорее, посмеяться, чем искренне поверить в него, смотрел во все глаза на мрачного наездника, ожидающего его реакцию. — В это верится с трудом, — сказал он, наконец совладав с собой. Поверить в то, что люди произошли от дельфинов или от канареек, было проще; от этого отдавало куда меньшим сюром. Он не мог вспомнить ничего из того, что знал, что могло бы подтвердить версию Бакуго. С другой стороны, опровергнуть ее тоже было нечем, поскольку сохранившиеся источники были написаны не позднее трех столетий назад. Тодороки бросил взгляд на книгу, подаренную королем Миофара и вышедшую совсем недавно со слов одного из достопочтенных старцев. — Насколько мне известно, на юге полуострова сотни лет простилалась пустошь. Никто не жил здесь вплоть до появление первого короля Миофара. — Двумордый, ты себя слышишь? Никто не жил на территории? Она никому не принадлежала? У вас тут находится еще как минимум одно королевство, а за ним сраный материк. Тодороки… молчал. — Если это действительно ваша земля, — попытался защититься он, — то должны были сохраниться доказательства. — О, миофарцы отлично постарались, построив на месте нашего поселения замок. — Бакуго крепче сжал пальцы на предплечьях. — Невозможно взять и переписать историю, — заключил Тодороки (и то, что Тарлингтон является самым молодым замком на всем материке, ничего не значило). — Можно сделать дохрена всего, если есть власть, время и тупое стадо в качестве подданных. В любом случае, — Бакуго поднялся с бревна, — мне плевать на это. Хочет он отдавать территорию, не хочет — к хренам все. Мы в любом случае вернем ее рано или поздно. Тодороки, опершись локтями о колени, сложил пальцы на манер домика, пытаясь справиться с нарастающим волнением. О, он явно не подозревал, что разговор завернет в подобное русло. — И устроите войну, от которой сотрясется весь полуостров? — Ты думаешь, что мы охренеть как хотим этого?! — разозлился Бакуго, показывая рукой в сторону севера. — У нас есть несколько отморозков, которые затаили обиду на Олират и готовы пуститься в бой, но у других-то мозги есть! А вариантов нет! — Они же вас… — Тодороки надавил на пальцы сильнее. Даже если допустить, что сказанное Бакуго являлось правдой, — в конце концов, войны за территорию никогда не прекращались, — он не мог объяснить себе свою же реакцию, из-за которой дрожали кончики пальцев. — Они нас что? — Вскинул бровь. — Ну?! — Схватят в плен и будут пытать, пока вы не расскажите им все про драконов. А после убьют вас. А королевство Тодороки им в этом успешно поможет. Устроит царственную панихиду под грохот аплодисментов южан. Миофар славился жестокими пытками, проводимыми с неприятелями (и любыми другими неугодными людьми, которые на свою голову перешли дорогу королю), но те благополучно игнорировались королями Олирата: в Миофаре была не только плодородная земля, но и самые большие на материке залежи драгоценных металлов. — Ну пусть попробуют. — Безрадостная ухмылка скользнула по его губам. Бакуго развернулся к шалашу, оставляя за собой шлейф злости, граничащий с малым бешенством. — Сдохнут раньше, чем поймут, кто их убил. — А если бы я имел отношение к Миофару? — тихо спросил Тодороки, чувствуя, как тревога обволакивала бурлящей пеной. Бакуго, схватив ткань перед входом и отведя ее в сторону, замер. — Тогда мой дракон сожрал бы тебя вместе с лошадью.