Все закончится, когда пройдет ливень

Тодороки сидел на холодном, сыром полу, прислонившись спиной к кирпичной стене и наплевав на то, что подобное поведение неприемлемо для короля. Он смотрел перед собой, согнув ноги в коленях, и изредка бросал косые взгляды на Бакуго. Тот привалился к дальней стене и тяжело дышал, однако старался не показывать своей слабости. Тодороки предпочел бы отправиться за лекарем, но знал, что Бакуго не примет помощи. Помимо оставленных рыцарями недавних ранений Тодороки с трудом смог разглядеть старые шрамы, которые он не помнил, на его руках и на щеке, рядом с изгибом губ. Тодороки остался в темнице для того, чтобы… чтобы что? Прошло пять лет, о чем он, господи боже, собрался говорить? «Бакуго (даже при проскочившем в мыслях имени его скрутило так, что стало невозможно дышать), на самом деле я соврал тебе про то, что соврал». «Бакуго, я не предавал тебя и не продумывал никакого плана вместе с отцом». «Бакуго, все катится на дно, а я понятия не имею, как все исправить». Тодороки молчал, продолжал сидеть в тишине, которая опустилась на него треснутым куполом (он уже давно чувствовал себя запертым и не способным разбить толстые стеклянные стены). Из-за присутствия Бакуго воспоминания, которые и так всегда были с ним, идя рука об руку в беспокойных, но в счастливых снах и в моменты, когда все настолько становилось паршивым, что впору либо в петлю, либо в погреб, встали в линию верными рыцарями, поочередно нанося удары на поражение. Первая встреча, долгие разговоры у костра, река и татуировки, холодная пещера, полет на драконе, друзья Бакуго, праздник… — Ну и долго ты будешь сидеть здесь? — не выдержал Бакуго. Тодороки, резко вынырнув из своих мыслей, словно его за волосы потащили со дна, растерялся совсем. — Меня раздражает одно твое существование, — выплюнул Бакуго. Тодороки видел в темноте горящие адским гневом глаза и стоически впитывал их пламя. В конце концов, он перестал бояться огня пять лет назад. Тодороки хотел извиниться. Он был готов вымаливать прощение, стоя на коленях и ударяясь головой о решетку, но знал, что вызовет у Бакуго лишь омерзение подобной выходкой. Король чувствовал, как стремительно темница пропитывалась злостью. От нее наверняка могли бы расплавиться стены и взорваться потолок, заваливая их тяжелыми сводами. Что-то наподобие совместной гробницы (карикатурная романтика про (не)долго и (не)счастливо в чистом виде). — Твой дракон улетел, — выдавил из себя Тодороки, тяжело сглатывая; в горле стояла засуха, будто он несколько дней не притрагивался к воде. — И? Мне тебя что, пожалеть нужно? — Зачем? — Тодороки в непонимании нахмурился. — Ну как же, ублюдок. Твои храбрые рыцари упустили дракона. Неописуемая потеря. Тодороки видел, как тот скалил зубы и кривил лицо, напоминая загнанного в угол хищника. — Я рад, что твой дракон смог спастись, — честно признался Тодороки. — Неужели? — прошипел тот, собирая под пальцами здоровой руки стертые камни и грязь со стен. — Я никогда не хотел, чтобы все обернулось так. Тодороки сразу же осознал, что не стоило говорить этого, потому что настроение Бакуго, сидевшего относительно тихо, изменилось. Он подорвался с места, с трудом устояв на ногах, и приблизился к Тодороки, чувствовавшему, как его, и так сидевшего на полу, пригвождает к земле отравленный бешенством взгляд. — Все пошло не по плану, да?! Хотел вместе со своим сдохшим отцом завладеть драконами?! Пополнить по-быстрому свою армию?! А вместо этого получил войну на пять лет и разруху в своем поганом королевстве! — Бакуго ударил ногой по решетке, не обращая внимания на боль, сковавшую раненое бедро и побежавшую по сетке нервов. — Ты думаешь, что поймал меня, и наездники сдадутся? — Он широко ухмылялся, пока начавшая вновь сочиться кровь пачкала грязную штанину. — Прилетят сюда, моля о пощаде?! — Я так не думаю, Бакуго. Бакуго ударил по решетке еще раз, отчего пыль посыпалась с потолка. — Не смей называть меня по имени. Тодороки сомкнул губы, опуская глаза. — Извини меня. Тодороки сам не понимал, за что он извинялся. То ли за произнесенное имя, то ли за… все? За смерти его народа и драконов? За развязанную войну? За разбитое сердце? — Иди к черту, — Бакуго презрительно фыркнул и отошел от решетки, грузно садясь посередине клетки; Тодороки подозревал, что на свое прежнее место он не мог дойти из-за ран. В темнице вновь повисла леденящая тишина. Только облаков пара не хватало для того, чтобы визуально обозначить холод, царящий между ними. Тодороки когда-то думал, что готов вечно гореть и сгорать в огне Бакуго, сейчас же от льда у него мерзли руки. — Я облажался, — сказал Тодороки, прислоняясь затылком к стене. Бакуго не ответил ничего, только кинул на него озлобленный взгляд, который король уже привычно встретил (и тайно порадовался, что способен вызывать у него хоть какую-то реакцию). От глухого игнорирования в начале у него ломало кости, осколки которых дырявили легкие. — Тебе все равно на то, что я сейчас скажу. И мои слова в любом случае ничего не смогут изменить. Но ты должен знать. — Я сказал, чтобы ты пошел… — Дай мне объясниться, — Тодороки не умолял, нет, но, возможно, был близок к этому. — Потом можешь посылать меня и продолжать ненавидеть. Бакуго замолчал. — В тот раз, при последней нашей встрече, — Тодороки сглотнул, потому что в горле опять пересохло. От промелькнувших в памяти картин (ливня, порезанной ладони и толстой коры дерева, вжимаясь в которое он так и не смог заставить себя посмотреть в глаза Бакуго), что заняли почетное мемориальное надгробие в его сердце, стало невыносимо душно и чуть-чуть, совсем немного больно, словно по нему, связанному и растянутому на главной дороге, бесконечно много раз проезжалась повозка с углем; дробила колени, разрывала мышцы. — Я сказал, что с отцом спланировал план. Я не делал этого. Я не хотел, чтобы ты встречался с ним, но и улететь с тобой на остров не мог. Поэтому я… сказал то, что сказал. Тодороки ожидал услышать любую реакцию. Громкий смех, звуки негодования, крики о том, что он мудак. Но время шло, Бакуго продолжал молчать, а Тодороки не решался его торопить. В какой-то момент ему показалось, что тот потерял сознание от ран; он был уже готов дернуться к нему, но Бакуго произнес: — Я думал об этом. Когда оказалось, что никто на полуострове не был готов к нашему нападению через месяц, а также понятия не имел о нашем вооружении, я понял, что… что ты тогда опять соврал. Мне в лицо, чертов ублюдок. Тодороки удивленно повернулся в его сторону, хватая воздух ртом от мнимого дуновения хлипкого счастья. — Но ты прав. — Бакуго поднял на него глаза, спрятанные под грязной, слипшейся челкой. — Это ничего не меняет. Тодороки опустил голову, сутуля плечи и обхватывая себя руками, чтобы согреться. Он понять не мог, от чего ему было холодно: от каменных стен темницы или от пустоты внутри, поселившейся в его теле несколько лет назад, а сейчас решившей громко заявить о себе снежной лавиной. — Я все это время пытался придумать, как прекратить войну. Как… расторгнуть соглашение, которое по глупости заключил и которое отец отказался расторгать, когда понял, что вас ему не достать. Думал, что после его смерти смогу исправить ошибки. Тодороки после смерти отца строил грандиозные планы на будущее, почти гордился собой и ими, много мечтал, хоть и одергивал себя за это, а потом, чуть позже, за руку поздоровался с реальным положением вещей на полуострове и материке. Рукопожатие вышло сильным, таким, что чуть не сломало ему пальцы. — Он мертв уже два года, а война все продолжается. Бакуго хмыкнул, смотря на свою раненую руку, которая начинала опухать и наливаться синим цветом. Тодороки подозревал, что из-за ранения он не мог использовать пламя. — Если тебе станет легче, хотя мне плевать на тебя, то я вот уже как два года старейшина, но, как видишь, мой народ все еще торчит на острове. — Мне жаль, что ваш прошлый старейшина погиб. — А мне не жаль твоего отца. — Мне его тоже не жаль. Бакуго усмехнулся, и Тодороки показалось, будто цепи, которыми была закована его грудь, треснули, позволяя вдохнуть (совсем чуть-чуть, совсем не глубокий вдох). — Ты правда ненавидишь меня? Тодороки сохранил безразличие, только пальцы крепче на предплечьях сжал, оставляя на коже следы от ногтей. — Мне в лом разбираться в том, что ты там тогда сказал, — не сразу произнес Бакуго, смотря под ноги. — Придумывал ты этот план или твой отец развел нас — плевать. Ты не сделал ничего, чтобы все это закончилось. И не надо мне говорить, что ты, мать твою, «пытался». Потому что я скажу, что мне плевать. Тодороки не собирался объяснять детали, подробно распихивать их по полочкам в голове Бакуго, доказывая, что он не имел ни власти, ни ресурсов для того, чтобы исправить происходящее, а тогда, когда наконец получил возможность, все зашло слишком далеко, и все его действия состояли в том, чтобы не сделать еще хуже. Материк все еще нехотя идет на контакт, Миофар наседает, земледелие развивается слишком медленно, недовольство народа не растет только из-за доверия, полученного кровью и пóтом, но Тодороки видит мелкие, самые малые сдвиги в сторону чего-то светлого, маячащего на далеком горизонте. Его упорство и стремление добиться для своего народа и королевства лучшей жизни помогают ему не опускать испещренные шрамами и порезами руки. В конце концов, именно ради этого он и пожертвовал другим. Этот другой сидел в камере и морщился, тяжело дыша из-за болезненных ран. А потом у Тодороки будто что-то щелкнуло в голове, заставляя его напрячься и выпрямиться. «В Торнбери уже известно о его поимке». Тодороки не нужно было ходить к гадалке, чтобы знать — король Миофара потребует Бакуго, живого, к себе. Он, так долго мечтавший о пленнике, ни за что не упустит возможность поглумиться над не просто наездником дракона, а над их предводителем. И один черт только знает, какие в его голове могут возникнуть идеи. Он, слишком обозленный на драконий народ и широко известный лично сконструированными пыточными аппаратами, наверняка сделает все, чтобы Бакуго в блаженстве провел свои последние часы. — Вы можете заключить соглашение с нами? — Чего? Тодороки понимал, что звучал, как свихнувшийся идиот, но ничего поделать с накатившей паникой, от которой сердце заходилось в бешенстве, не мог, словно та приобрела физическое воплощение и схватила его, сжимая иссохшими руками грудь и дыша в затылок. — Соглашение. С нами. — Ты крышей поехал здесь? — Бакуго поднял брови, замотал головой по сторонам, будто отыскивая причину предложения Тодороки. — Иди, выйди на воздух, прогуляйся. — Если вы согласитесь, я… смогу вас защитить. Бакуго моргнул пару раз. И скривился, будто Тодороки предлагал что-то непотребное. — Ты свое королевство защитить не можешь. Как ты собираешься разбираться с обозленным ублюдком с юга? — Уговорю королей с материка помочь в этом. — Что-то мне подсказывает, что нихрена у тебя не выйдет, иначе ты либо соврал мне опять, когда говорил о невозможности все исправить, либо у тебя и впрямь едет крыша. Тодороки обессиленно зарылся пальцами в волосы, массируя затылок. Бакуго был прав. И что он, король, только что нес, если сам понимал, что материку до него совершенно нет дела. Они, скорее, встанут на сторону Миофара, залежи драгоценных металлов которого были нескончаемыми. — Справимся без них. — Уже представляю, как твой народ радостно встречает тех, против кого вел войну несколько лет. — Бакуго скептично закатывал глаза. — Как ты правил королевством два года, если настолько тупишь? Я всегда думал, что ты умнее бочки. Тодороки вцепился в волосы и сжал зубы, ближе подтягивая согнутые колени. Голодный и уставший народ, отправивший родных и близких на затяжную войну, лично свергнет его с престола. Это у Энджи Тодороки все держалось на страхе, что позволяло ему творить все, что он хочет, а Шото хотел по-другому; старался, делал для этого все возможное, поэтому принятие подобного решения сулило если не многочисленными казнями взбунтовавшегося населения, то отречением его от престола. В чем ему, кстати, поможет совет, политика нынешнего короля которого, мягко говоря, не устраивает. — Что с тобой, эй? — Бакуго хоть и старался не показывать заинтересованности, но все же столь резкая смена в состоянии Тодороки не смогла оставить его безразличным. — Тебе нельзя оставаться здесь, — проговорил Тодороки, отпуская волосы и выпрямляясь. — Э? — Бакуго склонил голову, отчего упавшая на его лицо тень от факела очертила острые черты лица. Тодороки и одним глазом смог наконец разглядеть не только его ранения, но и изменения в возмужавшем лице; на его лбу появились морщинки из-за того, что тот часто хмурился. Бакуго был (стал) очень, очень красивым. — Король Миофара узнал о том, что мы взяли тебя в плен, — наконец произнес Тодороки и почувствовал неизбежность. — Отправишь меня к нему в гости, ваше высочество? — Бакуго опустил глаза, прослеживая трещины на полу. — Величество, — по старой привычке поправил Тодороки. — В соглашении было сказано, что мы обязуемся отдавать им всех пленников. — И многих вы отдали? — Ты оказался первым. Тодороки был готов обменять Бакуго на десять (двадцать? тридцать?) наездников, если бы была возможность, но тот прибил бы его быстрее, чем он успел сделать хоть что-то. — Ну не рад был увидеть твою морду, — обманчиво расслабленно произнес он, пожимая плечами и тут же шипя от ударившей в них боли. — Прикончу его, когда окажусь там. Тодороки не стал говорить, что Бакуго был слишком самонадеян. И слишком ранен для того, чтобы стоять на ногах и держать в руке кинжал, который лежал на столе чуть поодаль от камеры, там же, где и ключи от нее. — Ты мог бы… Тодороки подозревал, что Бакуго пошлет его за предложенный вариант, но все же не мог не сказать. Последняя попытка? Глоток воздуха перед тем, как погрузиться в прорубь под ледники? — Ты мог бы рассказать что-нибудь. — Что-нибудь? — Бакуго выпрямил спину. — Что-нибудь о том, сколько драконов осталось? — покосился на короля. — Или сколько осталось людей? Ресурсов? Это ты хочешь услышать?! — Бакуго вновь подскочил, но не смог устоять на ногах и, рыча от бессилия, сел на землю. Он не оставил попыток подняться и, справившись со сковавшей тело слабостью, встал на ноги, тяжело дыша и опираясь плечом о стену. Тодороки смотрел в грязный потолок. Тодороки так сильно устал. Устал от всего бесполезного и бессмысленного, ни к чему не приводящего и заранее обреченного на провал. Он не жалел себя никогда, потому что отец, чертов отец, учил его никогда не сдаваться и идти вперед, не сметь оглядываться назад и не сводить взгляда с поставленной цели; он запрещал жалеть себя, как бы сложно и тяжело ни было, как бы ни хотелось послать все к черту и сделать так, как он желал, а не как было нужно. Отец весь сам всегда делал то, что хотел, так почему… Тодороки на двадцать шестом году имел полное право наполниться жалостью к себе, и никто не смел его осуждать. — В таком случае я смогу защитить тебя. — Мне не нужна твоя защита! И не смей предлагать мне предать свой народ! — Закрой рот! — закричал Тодороки и поднялся с пола. Опешивший Бакуго замолчал. — Я пытаюсь придумать что-то! Я… я не могу помочь твоему народу сейчас, так дай мне хотя бы помочь тебе! Стальная выдержка Тодороки, которой он так гордился и которой восхищался его народ, покрывалась трещинами и раскалывалась, осыпаясь на голову мелкими осколками, больше похожими на звездную пыль; она неслась в серый глаз и заставляла его часто-часто моргать. — Двумордый… — начал было Бакуго, но Тодороки его перебил: — Мне осточертело, что все постоянно идет не так! Сначала мать, брат, потом… потом отец, это чертово соглашение. Затем ты! Этот закостенелый совет, который отказывается меня слушать! Материк со своими требованиями! Миофар! Ему хотелось смеяться и плакать одновременно, потому что он отказался от возможности стать хоть на каплю счастливее ради того, чтобы защитить Бакуго и королевство. Тодороки умудрился просрать и Бакуго, и королевство. — Возьми себя в руки и перестань истерить. — Бакуго, продолжающий стоять у стены, у которой был виден только его силуэт, мрачно смотрел на метавшегося из стороны в сторону короля (и жевал разбитую, трясущуюся губу). — Взять себя в руки? — Тодороки остановился. — Серьезно, Бакуго? — Вскинул дрожащий подбородок. — Как я могу взять себя в руки, если мне придется отдать любимого человека поехавшему на пытках кретину?! Тишина. — Прошло пять лет, — глухо произнес Бакуго. — И? Что это меняет? — Тодороки измученно прислонился лбом к холодным прутьям решетки; запал спал, и ему теперь было стыдно за устроенную истерику. — Ты можешь ненавидеть меня, но мои чувства — это мои чувства. Чувства к Бакуго занимали строчку в малом списке причин, из-за которых он все еще не находился ни в петле, ни в погребе. Просто от знания того, что Бакуго жив, что он есть, что он дышит, Тодороки было легче просыпаться по утрам. — Могу предложить казнить себя, — спокойно сказал Бакуго. И это было настолько контрастно с мыслями Тодороки, что последнему показалось, будто ему послышалось. — Скажешь, что я так всех достал, что меня на руках понесли на эшафот. — Это не смешно. — Тодороки вцепился в прутья решетки. Нет, он не собирался падать, но и против опоры ничего не имел. — Ты видишь, чтобы я смеялся? — Я не вижу отсюда. — Бакуго стоял в темноте, у Тодороки был один нормально видящий глаз, а еще Бакуго порой глупо шутил, поэтому он надеялся, сжимая пальцы на прутьях, что только что услышал очередную тупейшую шутку. Вся жизнь Тодороки — сплошная шутка, зашедшая слишком далеко. — Я не смеюсь, — терпеливо повторил Бакуго. — Я не буду этого делать, — упрямо произнес Тодороки, смотря под ноги, потому что вон та трещина на полу была очень необычной и соединялась с другой, такой же интересной, образуя занятное переплетение. — Боишься запачкать руки? — Бакуго попытался оттолкнуться от стены, сжав зубы, и медленно выпрямился; его раны ныли, болели и кровоточили. — Если ты умрешь, что будет с твоим народом? — Тодороки смотрел на валяющиеся рядом с красивыми трещинами камни разных размеров, словно они были подобраны на любой вкус; внимание Тодороки привлек средний, напоминающий очертаниями полумесяц. — Ну, они расстроятся, — беспечно ответил Бакуго, чуть покачиваясь. — Не хотел бы я, чтобы твой народ на драконах отправился сюда вытаскивать тебя. Тодороки под светом факела разглядел засохшие капли крови наездника чуть дальше от прутьев; некоторые из них попали на камень, похожий на полумесяц. — Сомневаюсь, что Вэйлмар выдержит их натиск. — Они не отправятся. Я приказал не возвращаться за теми, кто не смог выбраться с острова на драконе. — И, как бы оправдываясь, пояснил: — Если бы мы пытались спасти каждого, то уже давно бы передохли и мы, и драконы. Тодороки не стал бы придерживаться подобной стратегии, но все-таки отдавал ей должное: за несколько лет потерь среди наездников было не так много в отличие от рыцарей полуострова. — Ты больше переживаешь за драконов, чем за себя. Тодороки смотрел на трещины, камни и капли крови, к которым присоединись собственные слезы, стекающие по щекам, попадающие на сжатые в тонкую полоску губы и разбивающиеся об пол. — Иногда я думаю о том, что было бы, если бы я тогда улетел с тобой. Бакуго, сжимая негнущиеся от отрезвляющей боли пальцы, подошел к решетке, вставая напротив беззвучно плачущего короля. — Тогда в этой камере находились бы мы оба. — В таком случае я был бы счастливее. Может быть, в какой-нибудь другой, правильной вселенной, другой Тодороки остался вместе с другим Бакуго. Просыпался с ним каждое утро, смотрел, как он готовит, бродил с ним по затопляемому острову, слушал шутки его друзей, ставших и его друзьями, занимался бы с ним любовью долгими бессонными ночами. И пусть за все это другой Тодороки поплатился бы тем, что проводил бы свои последние, бесславные часы в темнице, порицаемый и ненавидимый собственным народом, он мог бы во всеуслышанье, стоя на коленях перед гильотиной, заявить, что, по крайней мере, был счастлив. Больше, чем полтора дня. — Заканчивай ныть. Ты же король. — Бакуго прислонился к решетке, утыкаясь лбом в лоб Тодороки, у которого вместе со слезами на щеках растекался жар; от мимолетной близости Бакуго у него пошла кругом одурманенная голова. — Иди, стань самым главным на этом сраном полуострове и сделай так, чтобы ублюдка с юга вышвырнули отсюда. — Он говорил, касаясь носом мокрой щеки и чувствуя на потрескавшихся губах отзеркаленное рваное дыхание; смотрел на дрожащие ресницы и опускал свои. — Что ты там хотел? Диалог с материком? Ну так давай, заговаривай им зубы, чтобы они наконец поняли, что игнорировать твое королевство крайне тупая идея, только имей в виду, что мои доберутся до вас рано или поздно. И тогда тебе лучше быть на нашей стороне. Что у тебя с глазом? — Отцовская рука дрогнула, — ответил он, смаргивая слезы и расплывчато видя, как Бакуго нервно дернул углом губ. По коридору разнеслись стремительно приближающиеся шаги стражников, переживающих о благополучии короля. Тодороки не отсчитывал секунды, потому что никаких секунд мира ему бы в любом случае никогда бы не хватило. Он, отстранившись от решетки, вытер слезы и какое-то время стоял молча, не двигаясь. А потом его рука сама потянулась к столу, на котором лежали кинжал и ключи. Он уверенно вставил ключи в ржавый замок, а тот, не сразу поддавшись, отворил противно скрипнувшую дверь. Столь резкий звук привел Тодороки в чувства, и он, осознав, что именно делает, не нашел в душе и в совести отголоски протеста. Если Бакуго не может сбежать сам, он ему в этом поможет. Идея с казнью может лететь в пекло вместе с королем Миофара. В конце концов, должен же он сделать хоть что-то стоящее за последние годы. Например, не убить Бакуго. — Возьми кинжал и приставь к моему горлу, — приказал Тодороки и, впихнув ошарашенному Бакуго кинжал в левую, здоровую руку, вытащил его из клетки и сам же уперся спиной в его грудь. — Что ты… — Бакуго крепче сжал оружие и, приставляя острое лезвие к горлу Тодороки и судорожно носясь взглядом по мрачным стенам, медленно осознавал происходящее. — Устраиваю тебе побег. Вышедшие из темноты мокрые от начавшегося дождя стражники, на мгновение оказавшиеся в оцепенении, все же совладали с собой и обнажили мечи. — Отпусти его! — закричал один из них, вставая в стойку; в узком коридоре вариантов для маневра было немного, поэтому тот явно чувствовал себя неуютно. — Ваше величество! — закричал в страхе второй, и его лицо исказило ненавистью, направленной в сторону еле держащегося на ногах наездника, из последних сил приставляющего кинжал к горлу короля. — Не вмешивайтесь! — приказал Тодороки и незаметно пихнул Бакуго локтем, вынуждая его двигаться вперед. — Но!.. — Пропустите его, здесь вы не сможете драться. Стражники мельком посмотрели сначала на свое оружие, затем на друг друга; в коридоре едва хватало места для двух людей, о сражении на мечах, пусть и с раненым противником, у которого в заложниках был король, не могло быть и речи. Бакуго сделал шаг вперед, подталкивая Тодороки. Они медленно обошли стражу, а потом, только достигнув лестницы, услышали приближающиеся шаги. Тихое ругательство слетело с их губ одновременно. Бакуго, ловко извернувшись, оттолкнул короля в сторону и, удержавшись рукой за стену, рассек горло первому стражнику. Кровь брызнула на стену, на Бакуго, пачкая его в красных каплях. Меч, так и не достигший наездника, упал на каменные ступени, звонко зазвенев, вместе со своим хозяином, широко раскрывающим рот в попытке глотнуть воздуха. Бакуго, тяжело дыша, выставил трясущуюся руку с кинжалом вперед, чтобы отразить удар второго стражника. Тот стремительно приближался, сверкая в свете факелов начищенным до блеска клинком. Тодороки ударил его в грудь чужим подобранным мечом прежде, чем тот опустил оружие на голову Бакуго. — Ты только что завалил своего, — констатировал Бакуго, смотря на то, как упавший на коленях стражник затыкал рану руками и преданно глядел на ранившего короля. — Скажу, что это сделал ты, — ответил Тодороки, вытерев меч об одежду ослабевшего стражника и кинувшего его рядом. — Ха, — фыркнул Бакуго, отталкиваясь от стены. — Если ты… — Прибереги силы на подъем и не растрачивай их на то, чтобы сострить. — Тодороки принялся подниматься по лестнице, слушая позади себя глухую брань. — Я могу просто убить тебя, — донеслось еле слышное сзади. Для Тодороки сосредоточиться на побеге из замка и придумать, как оказаться на пустой поляне на западе королевства, не подняв всю армию, было важнее пустых перебранок (и да, он осознавал, что только что убил своих, и, возможно, чуть позже будет корить себя за это, но в настоящий момент это не имело для него никакого значения). Они поднялись к выходу. Тодороки смотрел на дверь, за которой находилась вооруженная стража. В его голове судорожно проносились немногочисленные варианты, пока накрывший азарт от творимого кошмара захватывал дух. Ворота наверняка должны были быть еще открыты. Нужно только выхватить любую лошадь и не дать случайной стреле пронзить Бакуго. Всего лишь. — И? Чего замер, а? Уже передумал? — Бакуго, прислонившийся плечом к стене, стер ладонью выступивший на лбу пот. Тодороки, посмотрев на него, с горечью отметил, что выглядел тот не как человек, задумавший побег и взявший в заложники короля хорошо вооруженного королевства, а как тот, кто находится в предобморочном состоянии. Тодороки осек себя. Это же Бакуго, он справится со всем. — Мы выйдем из темницы и повернем налево. Я видел рядом лошадь перед тем, как спускался сюда. — И она до сих пор там стоит, — закатил глаза Бакуго. — Я надеюсь на это. У плана Тодороки имелось много недочетов, но на другой, более выверенный, у него не было времени. Нельзя было оставлять Бакуго в темнице и дальше — король Миофара не из тех, кто готов терпеть пару дней, пока пленник оклемается. — Кинжал, Бакуго. — Перестань мной командовать, — прошипел Бакуго и, схватив Тодороки за плечо, притянул к себе то ли для того, чтобы быть более устрашающим, то ли черт его знает для чего. Они, потеряв равновесие и покачнувшись, чуть не упали с лестницы. — Я думал, что ничего авантюрнее, чем поездка на твой остров, со мной не случится. — Тодороки, еле удержавшись на ногах и удержав Бакуго, крепко обхватил его и напряженно смотрел на многочисленные ступени. — Может, у тебя маяк на такое. — Бакуго тяжело дышал ему в шею, восстанавливая дыхание. Они вышли во двор, сразу же привлекая внимание прислуги, которая застыла в страхе, и напрягшейся стражи, готовящейся защищать короля. Мелкий дождь бил по земле и стенам замка. Им лучше и на пороге смерти не узнавать, кто именно затеял побег. — Немедленно отпусти короля Тодороки! — закричал один из них, находящейся ближе всех. — Если вы сделаете шаг, он убьет меня. — Тодороки остановил мужчину жестом руки, при этом приподнимая подбородок, чтобы все видели приставленный к горлу кинжал. Во дворе поднялся невиданный ранее переполох, о котором еще долго будут слагать легенды и переиначивать на свой лад (возможно, в одной из них окажется, что король Тодороки Шото лично подстроил побег наездника, но в это, конечно же, никто не поверит). Кухарка, вышедшая во двор за пополнением продуктов из кладовой, закрыла рукой раскрывшийся от волнения рот. Ее помощница отскочила назад, поскальзываясь на луже и падая на ящик, в котором находились бабочки-посланницы, привезенные от королевского колдуна. Ящик перевернулся, и те разлетелись, на доли секунд превращаясь в ярко-фиолетовое облако. Тодороки во всеобщей панике успел протянуть руку и поймать одну из них, отпечатавшуюся на его ладони татуировкой. — Стой на месте!! — закричал стражник, оголяя меч; другие последовали его примеру. Где-то раздались крики и вопли, смешиваясь в небывалой какофонии. Был бы жив Энджи Тодороки, всех присутствующих отправил бы на гильотину. — Почему я один участвую в этом? — обратился Тодороки к наезднику, смотря на приближающихся людей. — В чем дело, Бакуго? Пропал запал? Тодороки услышал, как тот стукнул зубами друг о друга от злости. — Все назад, иначе я прирежу вашего ублюдка, а потом скормлю его внутренности вашим же псам, пока вы будете искать свои отрезанные конечности!! — Ого, — восхитился Тодороки, стараясь сдержать улыбку, когда его же стража замерла на месте (право, это было бы совершенно неуместно). У Тодороки промелькнула мысль о том, что стоило бы повысить нагрузку на их тренировках; в конце концов, если на него и впрямь будет совершено нападение, он хочет быть уверен в том, что останется жив. — Все еще считаешь, что участвуешь в этом один? Я в ударе, — тихо сказал Бакуго прямо в его ухо, задевая губами мочку, и Тодороки прострелило осознанием их близости. Бакуго, направляясь ко все еще стоящей у входа в темницу лошади, оступился. Острое лезвие прошлось по тонкой коже на шее короля. — Черт, — выругался наездник, почувствовав теплую жидкость на запястье, и обеспокоенно наклонился вперед, когда та уже начала смешиваться с дождевыми каплями. — Смотри под ноги. — Порез был не критичным, просто, возможно, ему придется перевязать на ночь шею. — Закрой рот. — И призови Виорайта на запад. Бакуго, несмотря на тяжелые раны, забрался на лошадь, на которую, под громкими, наигранными угрозами расправы забрался и Тодороки. Они оказались за воротами, оставляя за собой заметавшуюся по двору стражу, собирающуюся пуститься в погоню. Тодороки, мчась на лошади под ливнем вместе с Бакуго, который оставался в сознании лишь из-за своего безграничного упрямства, осознал, что за последние годы впервые почувствовал себя живым. У него не было планов на будущее, и он не знал, что будет делать с рассвирепевшим королем Миофара, но он обязательно что-нибудь придумает, потому что то, что происходило с его народом и народом Бакуго, должно было наконец закончиться. — Бакуго? — обратился к наезднику, когда тот уперся лбом в его плечо; Тодороки в охватившем волнении сильнее сжал промокшие поводья, оборачиваясь назад. — Эй, Бакуго? — Замолчи, — тихо произнес тот, и испугавшийся Тодороки смог выдохнуть. Они оказались на поляне, едва не загнав лошадь. — Ты призвал Виорайта? Как скоро он будет? — Этот говнюк не полетел на остров. — Бакуго, продолжая опираться подбородком о его мокрое плечо и тяжело дышать, показал пальцем в сторону леса. Красный дракон, ставший еще больше и мощнее, показался из-за деревьев, махая широкими крыльями. Тодороки в который раз подивился его красоте и исходящему от него могуществу. Он слез с лошади, вымазав сапоги в грязи, и помог спуститься Бакуго, беспокоясь о том, сможет ли он долететь и не свалиться в море. — Если ты еще раз посмотришь на меня, как на слабака, я тебя правда прирежу, — произнес Бакуго, выпрямляясь и делая тяжелый шаг к Виорайту, склонившего перед ним голову; Тодороки показалось, что выражение его морды изменилось, став свирепее, как только он посмотрел на него, Тодороки — или не показалось, он в этом ничего не понимал. Тодороки смотрел на удаляющуюся спину Бакуго. Происходящее до трагичной комичности напоминало прошлую последнюю встречу. У него опять было два варианта, да? К черту второй. — Дай мне двадцать лет, — попросил Тодороки, сжав пальцы в кулаки. — Че? — Дай мне двадцать лет, и я улажу конфликт на полуострове. И сделаю так, что вы сможете перебраться в Эфен. — Ты хоть понимаешь, что несешь? — Бакуго чуть повернулся к нему, но Тодороки смог разглядеть, как заходили в ярости его желваки. — Да, я совершенно… — Не смей говорить, чтобы я доверился тебе, — перебил тот, подходя к дракону, опустившемуся ниже обычного, чтобы наезднику было легче подняться. — Если ты будешь вести себя, как этот двумордый, я оставлю тебя без обеда, — озлобленно произнес он, обращаясь к Виорайту; Виорайт лишь выпустил пар из широких ноздрей, не вняв его словам. — Тебе придется довериться мне. У вас нет шанса противостоять Миофару, — продолжал Тодороки. Его попытки исправить ошибки были ничтожны. Он не мог предложить Бакуго ничего, кроме очередного доверия, которого не заслуживал. — Мечтай об этом! — Бакуго разозлился, сжимая пальцы больной руки в кулак и сразу же стискивая зубы. Виорайт смотрел на Тодороки, сверкая темными глазами. Он никогда не был дружен с Виорайтом, но сейчас отчетливо понимал: дракон его ненавидел. Что ж, в чем-то они с ним все-таки были похожи. — Вы смогли остановить одно вторжение и чуть не потеряли своего предводителя, но что будет, когда оно повторится? Король Миофара рано или поздно доберется до вас. Но его может опередить вода, которая затапливает ваш остров. Бакуго хмурил брови, стискивал зубы, часто моргал из-за попадающих в них капель, пока Тодороки пытался оставаться беспристрастным и приводить аргументы, которые могли бы повлиять на его решение. — Сколько вы еще сможете сражаться? Год? Два? Пока не умрет последний наездник? Вы истощены, как и остров. — И добавил, видя, как колебался Бакуго: — Ты же знаешь, что я прав. — Я знаю, что ты лжец и мудак, — покосился на него Бакуго, держась за Виорайта. — Не могу поспорить с тобой. Виорайт поднял голову, услышав вдалеке топот копыт. — Улетай. — Тодороки ощутил, как горечь от расставания вновь охватила его, но он заставил себя не поддаться слабости. Даже если Бакуго не согласится и пошлет его с не менее авантюрным предложением, чем побег, Тодороки хотя бы будет знать, что тот жив. Все лучше, чем смерть на гильотине с праведного дозволения его опущенной руки. У Тодороки Шото были вещи, которые он бы никогда не смог себе простить. — И что ты... что ты сделаешь, если я соглашусь? — Сначала буду смотреть на то, как ты летишь на остров. Затем разбираться с Миофаром. Прекратите войну, Бакуго. — А дальше?! — Он резко повернулся к нему, не обращая внимание на сковавшую тело боль; мокрая челка хлестнула по его лбу. — Он вернет нам землю?! Прекратит нападать на нас?! — Я сделаю так, чтобы прекратил. Но я не смогу сделать это в одиночку. Мне нужна твоя помощь, — Тодороки пытался вложить в слова всю искренность, обрекая себя и судьбу королевства на милость Бакуго. Бакуго опустил голову, смотря на то, как под ливнем прогибалась трава. — Почему я должен тебе поверить? — спросил он, исподлобья глядя на него; по его острому подбородку бежала вода; она смывала с его рук и спины кровь, от нее щипало раны. — Потому что ты что? Король, который хочет добиться для своего королевства процветания? Любитель драконов? Поехавший от… любви идиот? — Все вместе? — предположил Тодороки. Бакуго, явно не впечатленный, презрительно наморщил нос. — Не обольщайся. Ты такой же, как и я. — С какого черта? — разозлился Бакуго, нервно поводя рукой, будто неосознанно пытался вызвать в ладони огонь. — Я не сразу заметил, но… — Тодороки не смог подавить улыбку; это было глупо и неуместно, но даже под ливнем ему стало горько-сладко от воспоминаний от увиденного несколько лет назад. Тодороки с легкой усмешкой посмотрел на мрачного Бакуго. — В начале нашего знакомства у тебя было две пары бус. Сначала я думал, что ты потерял красные, но… я их нашел. Бакуго распахнул глаза и подавился вдохом, но быстро взял себя в руки. Его лицо посуровело, однако в темных от гнева глазах начал прорезаться отсвет алого огня. — Ты хочешь того же, чего и я. — Заткнись. — Я не тот союзник, о котором ты, вероятнее всего, мечтал, но… — Закрой рот, — не выдержал Бакуго, проводя здоровой рукой по исказившемуся лицу. — Ты прекрасно знаешь, что я думал о нашем союзе. И о чем я, мать твою, мечтал. Тодороки знал, потому что лично вырвал его (их) мечты с корнем. Тодороки сжал зубы и зажмурил глаза, чувствуя, как безбожно потерянное пять лет назад и почти вернувшееся к нему сейчас вновь растворялось под холодом ливня. Бакуго едва слышно произнес что-то, но шум ливня заглушил его тихие слова. Тодороки, не расслышавший, уже представлял, как его начавший вновь выстраиваться мир рушился, но все же нашел в себе силы переспросить. — Мне нужно подумать, — уже громче повторил недовольный и озадаченный Бакуго. — Десяти секунд хватит? — Тодороки посмотрел налево, откуда мчалась его стража. — Ты идиот? — Бакуго вскинул бровь. Тодороки, зачесывая лезшую в глаза челку, повернулся к нему, едва заметно растягивая губы в извиняющейся улыбке. — Последний идиот. Бакуго внимательно смотрел на него, промокшего, уставшего, с залегшими синяками под тускло горящими глазами. Раздражающего так же, как и несколько лет назад. — Допустим, — произнес он. — Допустим, я согласен. Тодороки глубоко, со свистом вздохнул, потому что в это верилось так же, как и в существование дра… ах, да, они же существовали. — Имей в виду, это из-за моего народа, а не из-за тебя! — Конечно, ведь ты меня ненавидишь, — обреченно произнес Тодороки, все же чувствуя растекающееся по венам облегчение из-за решения наездника. — Я не... — Бакуго осекся и прикусил язык. Посмотрел на приближающиеся силуэты стражников, плохо видимые из-за стены ливня. — Прочисти уши, прежде чем утверждать это. Тодороки, удивленный, подошел к Бакуго; сейчас был неподходящий момент для того, чтобы вспомнить суматошный разговор. Он, вызвав бабочку-посланницу, отдал магическое существо Бакуго. Бабочка, стойко сопротивляющаяся тяжелому ливню, села на его ладонь и, рассыпавшись на фиолетовые искры, осталась татуировкой на запястье. — Свяжись со мной, — попросил Тодороки, отходя от Бакуго. Прощаться второй раз было так же тяжело, как и в первый, но это прощание не было пропитано горечью и слезами (разве что уже высохшими). Бакуго кивнул. Он разорвал с Тодороки зрительный контакт только тогда, когда угрожающие крики стражников прорвались через дождевую завесу. Он залез на Виорайта и приказал дракону, широко раскинувшему крылья, лететь к острову. Тодороки смотрел на уносящуюся красную точку. Он не мог объяснить себе, но чувствовал себя так, будто... — Ваше величество! — послышался справа голос одного из подоспевших стражников, с ненавистью глядящих на улетающего дракона и наездника. — Дайте мне лошадь, — приказал Тодороки, поворачиваясь к спустившимся с лошадей подчиненным. — Вы вернетесь в Вэйлмар? — В Тарлингтон. Если и не все истории должны заканчиваться счастливым концом, то пусть хотя бы они заканчиваются так, как надо. Тодороки, мчащийся на лошади в Тарлингтон под начинающим светлеть небом, понятия не имел, как должна была закончиться их с Бакуго. Выжженные земли, разрушенные королевства, затопленный остров и смерти-смерти-смерти… Или нет. Он не был ни провидцем, ни сказителем. Как бы в итоге не записали их с Бакуго историю и не увековечили ее в легендах, он мог хотя бы надеяться на то, что найдется человек, который расскажет ее правильно.