Они вваливаются в квартиру

Они вваливаются в квартиру комком спаянных тел: язык к языку, губа на губу, всё по канонам. Цукишима стягивает надоевшие туфли за ремешки, пока Куроо варварски мнёт задники своих лакированных мокасин. Его пальцы забираются под пиджак и притягивают за талию к себе, Цукишима в отместку кусает его за подбородок — весьма ощутимо. — Ауч, — Куроо ухмыляется, и это его последняя ухмылка за вечер потому что после Цукки рывком вжимает его бёдра в свои подхватив под ягодицы и вдыхая его судорожный выдох с губ. Она тянется к своему пиджаку, и Куроо помогает: отбрасывает его на вешалку. Его пиджак они стягивают уже в четыре руки — за ним следует толстовка. Вещи остаются лежать в прихожей, они перешагивают их, когда Цукишима настойчиво толкает Куроо за голые плечи по коридору, но не выдерживает эту дистанцию, властно вжимая его в ближайшую стену. Он уже готов сострить, но колкость застывает глубоко в горле: Куроо давится ею, когда Цукки проталкивает колено между его ног. Следующий поцелуй оказывается неожиданно нежным, полным невысказанных чувств, настолько красноречивым, что член Куроо окончательно встаёт и больно вдавливается головкой в жёсткую ширинку. Цукишима чувствует его эрекцию, вжимает его бёдра в свои, просовывая пальцы в шлёвки для ремня, и чуть отстраняется для вдоха. Куроо массирует её затылок, скользит пальцами по шее и поочерёдно расстёгивает серёжки-кольца, сцепляя их между собой и вешая на ручку двери ванной. Улыбается как дурак. Он уже тянется к дужкам очков, но Цукки дёргает подбородком: — Оставь, потом сниму: хочу ещё немного посмотреть на твоё красное лицо. Куроо снова улыбается: он так влюблён. — Ты такая красивая, Цукки, — и её саму заливает румянец до корней волос. Они смотрят друг другу в глаза, когда Куроо рывком вытягивает рубашку из её брюк, расстёгивает ещё пару пуговиц, открывая ворот почти до лобка, и просовывает руки в вырез, невесомо пробегаясь пальцами по талии. Обводит под грудью, спускается пересчитать рёбра, щекотно поднимается к шее, а после уже ладони ведёт вниз, аккуратно сжимает затвердевшие соски. Цукишима смыкает веки, едва дышит открытым ртом и коротко целует его. — В спальню. В ответ Куроо вытягивает руки из-под её рубашки и чуть подталкивает под ягодицы, намекая, а в следующую секунду уже ловит её бёдра, когда лодыжки смыкаются у него на пояснице, и несёт свою бесценную ношу в комнату. Приземляясь на матрац, Цукишима воюет дрожащими пальцами с ремнём и, наконец одерживает победу. — Стой, — готовый опуститься сверху Куроо замирает, — сними. — Безапелляционно, и Куроо снова улыбается, потому что командный тон Цукишимы метафорически укладывает его на лопатки в контексте их сексуального взаимодействия. Куроо слушается, поочерёдно вытягивая ноги Цукки из штанин, словно разворачивает дорогую вазу. Она упирается пятками в его плечи, и Куроо целует лодыжки, оставляя крохотный засос на тонкой коже под косточкой, поднимается выше, упираясь в кровать: легко прикусывает тонкую кожу под коленкой. Он оставляет ещё пару засосов на бёдрах, заставляя Цукишиму выгнуться, уперевшись в матрац макушкой, и шумно выдохнуть широко открытым ртом. Их помешательство друг на друге витает в воздухе, накаляя его и сгущая, оставляет испарину на коже. Куроо вжимается носом в лобок, вдыхает её запах, и рецепторы звенят от удовольствия, заставляя рот наполняться слюной. Он дрожащими пальцами вцепляется в собственный ремень, справляется только с третьей попытки, но становится ощутимо легче, стоит расстегнуть ещё и брюки. Он жалко стонет в пах Цукишимы, посылая вибрацию по её телу, и слышит первый вырвавшийся из её горла звук, не удержанный на выдохе, ощущая себя самым счастливым во вселенной. Бельё Цукишимы насквозь промокло, и Куроо подцепляет резинку, поднимая взгляд: — Можно? Цукки приподнимается на постели, стягивая очки и отбрасывая подальше, чтобы не сломать, дышит тяжело и смотрит абсолютно чёрными глазами. — Блять, Тецу, нужно. Собственное имя срабатывает бензином, небрежно выплеснутым в костёр. Куроо торопится, чертыхаясь — трусы зацепляются за пятку — отбрасывает их в сторону, и Цукки задушенно хихикает. Он перестаёт дразниться: медленно обводит языком клитор, с нажимом спускается ниже, раздвигая малые губы, и дразнит вход во влагалище. Смазка и слюна смешиваются, стекая на простыни, и один вид этой картины зажигает разноцветные звёзды перед открытыми глазами. Рубашка Цукишимы липнет к телу, обнажая острый сосок. Она ритмично сжимает тот, что под рубашкой, и точно также задыхается собственным желанием. Ладони Куроо, поддерживающие её широко разведённые на весу бёдра, потеют и приклеиваются, так что когда он отнимает их — разгорячённая кожа тут же покрывается мурашками. Таз Цукишимы дрожит, когда она подаётся на встречу, но Куроо удерживает её за подвздошные. Краска стекает с её лица на шею, волосы приходят в полный беспорядок: у Цукки — от того, что елозит по простыни, у Куроо — от её беспокойных пальцев, зарывающихся в укладку и оттягивающих пряди. Он отрывается от её вульвы, поднимаясь мокрыми губами по животу. Пачкает его слюной и смазкой, целует в пупок, просовывая руки под поясницей и вжимает в себя ближе. Цукки целует его, слизывая свой вкус, прижимая ближе за шею. Она спускается руками по груди, чуть оттягивает соски, заставляя Куроо выдохнуть в поцелуй, и ныряет под резинку белья, сжимая, наконец, его влажный член. Куроо сбивается, стукается зубами о её зубы и стонет. — Где презервативы? — Тон, достойный Некоматы в лучшие годы. Боже, это даже немного охлаждает, потому что Куроо чуть едва не кончает, вылизывая её. Но есть проблема. — Блять. — Твою… кого-нибудь, Тецуро! — Она откидывает голову на постель, выдыхая. Куроо и сам разочарован сложившейся ситуации, но тихо хихикает в её плечо. — Ладно чёрт с ним. Цукишима тоже смеётся и пихает его в плечо, намекая перевернуться, а когда оказывается сверху, принимается стягивать его намертво влипшие во вспотевшие ноги штаны, сразу с бельём. И носки в придачу. Куроо чувствует себя распятым на этой постели, когда она седлает его бёдра и прижимая запястья к матрацу над головой. Хватка железная — Куроо это обожает. Её так и не снятая рубашка выглядит как сам грех, щекочет его живот полами — восхитительно. Цукки отпускает его запястья, скользит по члену пальцами пару раз, массирует яички, заставляя Куроо раздвинуть ноги и податься навстречу. Он тянет её за бёдра выше, подталкивает под ягодицы, чуть сжимая, заставляя потереться вульвой о головку. Похоть крадёт их дыхание, Цукишима склоняется — короткие пряди щекочут подбородок, и впивается в его шею губами, не в силах прекратить раскачиваться. Она оставляет засос над ключицей, прихватывает зубами кожу у излёта плеча и под подбородком. Они так изучили друг друга за эти годы, что не нужны никакие контурные карты. Пальцы Куроо находят её соски, чуть сжимают и покручивают — прерывистый выдох оседает на шее мурашками. Его пробивает на дрожь, когда Цукки особенно ощутимо проезжается по головке клитором, найдя подходящий ритм. Она понимает и увеличивает амплитуду, хотя мышцы в знак протеста почти превращаются в камень и наверняка дадут о себе знать позже. Когда Куроо выгибает под ней, рот и глаза нелепо распахиваются, словно в удивлении, и Цукки додрачивает ему, потирая большим пальцем головку, размазывает последние капли, а потом зачем-то облизывает ладошку. Куроо смотрит из-под ресниц так открыто и с обожанием, что её пробирает жаром от копчика до горла, и Цукишима чуть съезжает, чтобы устроиться на его бедре, прямо над глупым портаком с фазами луны. Ей нужно больше времени, и Куроо успевает чуть отдышаться, а потом рывком садится на постели, подхватывая её за талию и вжимает в себя, отползая к изголовью. — Нужна помощь? — Его почти мурлыкающий шёпот щекочет ушную раковину, заставляет склонить голову навстречу, и Куроо понимает: обхватывает губами чувствительную мочку, легонько прикусывает её зубами. — Нх… — фразу рвёт напополам выдохом, — не надо. — Она хочет сострить, что прекрасно справляется, но чувствуя, что уже близко, и замолкает, увеличивая темп и помогая себе пальцами. Руки Куроо обжигают кожу, губы на ухе — внутренности. Она тяжело дышит в его шею — наверняка жутко щекотно — мажет по коже раскрытым ртом, захлёбываясь странными рвущимися из горла звуками, и, наконец, начинает содрогаться, вжимаясь в Куроо ещё ближе, как если бы было куда. Собственные сорванные стоны кажутся настолько нелепыми в этой симфонии влажных звуков соприкосновения их тел и тяжёлого дыхания, что Цукки кажется, будто они звучат только в её голове. Она пытается отдышаться, пока Куроо невесомо гладит её по спине. Очень кстати оставленная рубашка не даёт замёрзнуть, а тело потрясающе пустое и будто даже более живое после оргазма. Сердце гуляет по животу, отдаваясь стуком в совершенно неожиданных местах. Бедром Цукишима ощущает лёгкую эрекцию Куроо и чувствует себя от этого странно счастливой. Чуть погодя они переберутся под одеяло — лениво обниматься и возмущаться липкому дискомфорту: некрасиво — мне тоже не нравится. Наконец-то снимут несчастную рубашку: хотела её завтра надеть, но придётся кинуть в стирку. И будут целоваться в перерывах между спорами, кто первый пойдёт в душ: я больше устал — ага, и больше замарался. И это будет потрясающе комфортно и тепло, а пока Куроо целует Цукки в уголок губы и думает, что даже просто обнимать её стоит всего на свете.