Спойте, Яков Петрович...

       Николай с трудом помнит, как дошёл до постоялого двора. Перед глазами всё ещё стоял пожар и последний взгляд Якова Петровича. Ника жалел, что окликнул, помешал, отвлёк... Смолчи он, всё могло бы быть совсем по-другому, и Яков Петрович... Яша был бы в порядке. Всё, всё могло бы быть лучше, даже упусти они Всадника, последний для Гоголя был далеко не в первых рядах. Выловили бы как-нибудь. С Яшей — обязательно бы всё получилось.        К себе юноша не идёт, не за чем. Проходит немного дальше по коридору и останавливается у комнаты Якова, собираясь с силами. С тихим скрипом приоткрывается дверь, когда Ника тенью проскальзывает в помещение. Здесь всё пропахло Яковом Петровичем, запах чем-то похож на кофейный, только с более мягкими нотками.       Гоголь тихо всхлипывает, зарываясь лицом в меховой воротник того самого алого пальто. Запах тут немного другой, с вплетающимися в основную канву нотками, похожими на мяту. Или это только кажется, Ника уже ни в чём не уверен. Он просто заворачивается в пальто, стараясь хоть немного согреться. Так и задрёмывает, вцепившись тонкими пальцами в одежду.        Он приходит в себя от тихого скрипа половиц, который тут же затихает, стоит ему шелохнуться. Николай не хочет открывать глаза, ведь уверяет себя, что всё это привиделось. Просто слишком хочется верить, что не всё потеряно...        Когда кровать проминается под чужим весом, Гоголь распахивает глаза, не веря. Не может такого быть, не может...        — Яков Петрович... — Ника зажмуривается и трясёт головой. — Яков Петрович!        Тот только смотрит с лукавой улыбкой и молчит, мучая неизвестностью.        — Скажите хоть что-нибудь! Вы же не могли!.. Не могли... — Гоголь тихо всхлипывает, плотнее закутываясь в пальто. От чего-то становится так холодно, что кажется, будто и не согреешься никогда.        — Считайте, душа моя, что я Ваше очередное видение.        Мягко в длинные пряди зарывается, поглаживая и легко массируя затылок. Гоголь от этого всегда млел, а теперь и вовсе подставляется под ласку, стараясь запомнить всё до мельчайших подробностей. Сам же к следователю ближе жмётся, всё ещё не выпутываясь из пальто. Так хоть немного, но теплее.        — Тогда я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась...        Ника подполз поближе, забираясь к следователю на колени, где и свернулся компактным клубочком. Плевать, что всё это выверты больного воображения, очередной дурной сон. Николай только молится, чтобы к утру не забыть ничего из прошедшей ночи. Ибо это последнее, что у него останется...        Яков поудобнее перехватывает писаря, прижимая к себе. Тот и не против, сам норовит притереться как можно ближе. Нику откровенно трясёт, так что следователь накидывает сверху ещё и чёрное своё пальто, плевать, что оно полностью пропахло гарью. Зато тепло.        — Яков Петрович, можно Вас попросить... В последний раз?..        — Спеть Вам, душа моя? — кивок куда-то в плечо. Его давно уже научились читать, как открытую книгу.        Николай утыкается Якову в шею и прикрывает глаза, полностью отдаваясь в руки мужчины. Пусть что хочет, то и делает, ему уже всё равно.        — Sur les chemins je vais au loin, souvent J'abonne ma vie aux absents Sur ces chemins je te rejoins au temps Quand je reviens au fil du vent...        Николай вслушивается в переливы тихого голоса и мысленно сам подпевает. Становится так спокойно, как давно уже не было. Очень хочется, чтобы это ощущение никогда не заканчивалось. Хочется просто сидеть у Якова на руках и греться, ни о чём не думая.        Николай медленно проваливается с спокойный сон, крепче обнимая любимого мужчину. Ему просто хо-ро-шо, впервые за долгое время.        Яков мягко улыбается, перекладываясь вместе с Никой на кровать. Ненадолго можно разрешить себе немного побыть человеком. С чувствами, эмоциями, переживаниями... На одну ночь — можно всё.        На утро о визите Якова Петровича Гуро не напоминает абсолютно ни-че-го.