Мать Севера: Голый край

      Жизнь продолжалась. Так же, как и прежде, время неумолимо шло вперед, люди постепенно оправились от потрясших деревню событий и вспоминали все случившееся только лишь как еще один плохой день.       Впрочем, забыли не все. Как и прежде, оставались те, кто видел во всем вокруг происки темных сил. Для многих из них этим злом была я, остальные же просто были чуть дальновиднее и настороженнее, чем большинство.       И таким был мой отец.       Солнце еще не встало, когда он грубо растряс меня, спящую в своей небольшой, жесткой кроватке. С трудом смогла продрать глаза и взглянуть на его лицо, скрытое в темноте ночи. Взгляд у него был, увы, недобрый.       — Просыпайся! — полушепотом произнес. — Вставай, быстро!       Что-то случилось. Буквально нутром почувствовала что-то нехорошее в его голосе. Но к чему тогда этот шепот? Боится разбудить маму? Разве бежать нужно не всем вместе?       — Пап..?       — Вставай, я сказал! — грубее оборвал он и резко скинул с кровати за руку.       С, приглушенным меховым ковром, грохотом упала на пол прямо у его ног. Однако отец был непреклонен и, схватив за плечо, также резко поднял на ноги.       — Оденешься на улице, — прошептал и кинул мне штаны. — Обувь не трожь.       Сказать, что я ничего не понимала, значит, ничего не сказать. Но спорить с отцом, явно злящимся за что-то, было страшнее.       Кое-как подпоясала платье и выбежала за ним на улицу. Луна убывала и в это время суток почти спряталась за горизонтом, так что с трудом могла различить в этой темноте хоть что-нибудь.       — Идем, — папа поманил рукой.       Едва поспевая за его огромными шагами, на ходу стала натягивать широкие штаны на босые ноги. Силуэт отца все время маячил впереди и иногда сбавлял скорость, чтобы я не отстала от него окончательно.       Он был босым, как и я, а торс был обнажен. Родитель оглянулся, остановился, а затем грубо схватил за плечо, чуть ли не потащив за собой.       Лишь по памяти могла более-менее понять, куда мы шли. Единственным, что видела, была огромная спина отца и его рука, подгоняющая меня вперед. Но одних лишь ощущений и памяти хватило для того, чтобы понять — мы шли прочь из деревни. Впереди лежал темный лес, в котором слабо мерцал дрожащий лепесток ночного огня. Мы шли к друиду, что едва не пролил мою кровь в тот день.       — Папа, зачем нам идти к Хьялдуру? — взволнованно спросила.       Но ответа так и не услышала.       Деревья, громадные махины древнего леса, снова нависли над нами зубастой пастью чудовища, что люди называют природой. Тонкая тропа, неразличимая во мраке, петляла меж толстых стволов и тонкой нитью вела нас все ближе и ближе к мерцающему в ночи огню. Спустя несколько минут толстые, покрытые мхом стволы деревьев стали слабо различимы, отблески света плясали в ночи. И вскоре мрак отступил, и мы вышли на поляну, усеянную раздробленными костями животных и людей. Мрачным обиталищем безумца сейчас казалась хижина друида, скат крыши которого уходил в землю и, будто бы сливаясь с ней, зеленился густой, темной лесной травой. Хьялдур молча стоял позади костра, глядя на нас через яркие языки пламени. Его лицо покрывали резкие, небрежные узоры, нарисованные кровью, а голову украшала корона из оленьих рогов.       — Она готова, — отец подошел к большому костру и пристально уставился на Шамана.       — Нет, она совсем не готова, Борт, — вздохнул в ответ тот.       — Друид, — еще более мрачно и серьезно сказал папа. — Не думай, что знаешь мою дочь лучше меня, ее отца.       — Если бы только ты, Борт, занимался ее воспитанием, то…       — То что?! — выкрикнул он и плюнул себе под ноги. — Майя!       Ошарашенно посмотрела на отца, а тот взглянул на меня. Все его лицо изображало не злость, но серьезность и настоящую суровость, вкупе с его настоящим, крепким как сталь характером.       — Скажи мне то, что говорила Хьялдуру.       — Что..? — невольно склонила голову набок. — Пап, я…       — Борт, прекрати, — вмешался Хьялдур.       Отец оглянулся на него и зашипел, не дав сказать больше ни слова.       — Ты дала клятву. Не ему, но самой себе. Тогда, когда была еще младенцем.       — Клятву..? — взглянула на Шамана, надеясь найти ответ, но тот лишь отвел глаза.       — Зачем ты начала все это тогда, три зимы назад? Зачем начала варить соль, зачем научила людей считать моими ногами, Майя?       И я стала вспоминать.       Вспоминать о цели, о которой за эти года уже успела забыть.       Вспоминать об амбициях, что бурлили во мне в то время.       Действительно, зачем тогда все это начала? Почему сейчас не могу вспомнить о том, чего хотела добиться всем этим?       — Ты стала забывать о том, кто ты есть, и зачем пришла в этот мир, — отец прервал мои размышления. — Ты способна на большее, чем доставлять неприятности и спасать глупых, избалованных детей.       — Я хотела… — снова взглянула на Хьялдура, но тот молчал.       — Скажи это, Майя, — отец положил руку мне на плечо.       — Я хотела покончить с голодом, — в один миг все стало ясно. — Я поклялась, что дети больше не будут плакать.       Как же могла забыть об этом? Чем занималась все эти три года? Чего добилась? Чего могла добиться, если бы не была чертовой размазней?!       И вдруг, папа тихо засмеялся.       Непонимающе вскинулась, но он лишь улыбнулся и сказал:       — Дети всегда будут плакать. Не все ведь похожи на тебя, вороненок.       — Не это имела в…       — Понимаю, Майя, — потрепал большой ладонью по моей макушке. — Твой отец не просто безмозглый убийца.       Услышала тяжелый вздох Хьялдура, и мы оба с отцом вновь оглянулись в его сторону. Друид же, не обращая на нас внимания, сел на землю у костра и взял почерневшую от сажи деревянную чашу.       — Пап, зачем мы здесь? — снова спросила.       — Раздевайся, — коротко ответил он.       — Что? Зачем?       — Сними платье. Штаны оставь. Живее, Майя.       Отошла на пару шагов и уставилась на обоих мужчин. Хоть и была ребенком, но в том мире, из которого пришла, было неприличным оголять грудь девушке, пусть даже и такой юной.       — Майя, сейчас самое время начать меня слушаться, — в нетерпении серьезно сказал папа.       — Пап, я не понимаю! — выкрикнула и отошла еще на пару шагов. — Ничего не понимаю!       — И я тебя тоже не понимаю! — басом воскликнул он в ответ. — Не понимаю твоих мыслей, твоих идей! Не понимаю, как твой череп не разрывает оттого, сколько ты думаешь!       Он подошел и встал передо мной на колени. Его ладонь легла на мой затылок, и папа прислонился своим лбом к моему, пристально глядя прямо в глаза:       — Но я знаю одно, Майя, что ты сдалась. Что Хельга, твоя мать, сломала и победила тебя. Что в тебе нет смелости достаточной, чтобы воплотить свою мечту. Нашу общую мечту.       — Общую?       — Все мечтают об одном, дочка. Все мечтают о детях, о семье. И о том, чтобы дети могли жить счастливо. Для этого мы возделываем землю, похожую больше на камень. Для этого плаваем за ледяное море и сражаемся. Но ты… Я люблю тебя, вороненок. И верю, что в твоих силах воплотить нашу общую мечту.       Черт возьми. От его слов у меня невольно подступил ком к горлу, а глаза предательски увлажнились, стали чесаться от медленно стекающих по щекам слез.       — Пап… — только и смогла выдавить.       — Нет, не смей плакать. Ты выше этого, — перестав улыбаться, оборвал меня на полуслове он.       Борт наконец встал с колен и сложил руки на груди.       — И в эту ночь ты станешь настоящим человеком. Сегодня ты заберешь чужую жизнь.       Мало что понимала из того, что говорил мне папа. Тот, кого я считала добродушным простаком, сейчас стоял передо мной, одним лишь своим суровым взглядом заставив скинуть с себя платье.       Поясок легко развязался, и подол спал вниз. Еще пара секунд, и я наконец стянула с себя эту лишнюю, одежду, оставшись перед ним и Хьялдуром в одних лишь широких штанах.       Холодный ночной ветер обволакивал тело, обдувая плоскую грудь, спину, покрытую потом и тонкую шею. Слегка поежилась от этого, но очень быстро мурашки отступили, и я взяла отца за протянутую руку.       — Значит, она согласилась, — вздохнул Хьялдур. — Горе мне и моему языку!       — Рад, что ты рассказал мне, — кивнул Борт.       Шаман лишь грустно покосился на меня. В его взгляде читалась самая настоящая печаль. Будто бы мой ровестник, мой брат или близкий друг смотрел полными детской наивности глазами, пока я вдруг из ребенка превращалась во взрослого, скучного человека. Отец, стоило ему лишь узнать о том, чего я хотела несколько лет назад, твердо решил заняться моим воспитанием. Методы, конечно, необычные, но даже друид не мог спорить с отцом.       — Да будет так, — снова тоскливо вздохнул отшельник и взмахнул рукой.       Вдруг, пламя большого костра перед ним расступилось, образуя проход как раз по ширине его тела. Хьялдур смело пошел вперед, к нам, ступая ногами по, казалось бы, раскаленным углям, будто бы и не чувствуя никакой боли. В руках он нес деревянную чашу, из которой исходил легкий голубоватый дымок.       — Услышьте меня, духи этого леса, ибо прошу о вашей милости! — подойдя к нам, Шаман поднял чашу над головой и задрал лицо к ночному небу. — Смилуйтесь же над Майей, юной девой войны, что желает войти в ваши владенья! Смилуйтесь и даруйте ей богатую добычу!       Вокруг поднялся сильный ветер, хвойные кроны деревьев зашумели, заскрипели многовековые стволы и ветви. Хьялдур, прикрыв глаза, слабо улыбнулся.       — Духи позволят тебе войти в лес, Майя. Не как человеку, не как охотнику, но как храброй душе, — не поднимая век, произнес он полушепотом.       Медленно передал чашу отцу, который взял ее обеими руками и поднес к моему лицу. Невольно вдохнула голубоватый дым, и меня едва не вырвало от резкого, остро-горького запаха тлеющего растения. Закашлялась и схватилась за грудь, словно с каждой секундой забывая, как дышать.       — Заставь себя дышать! — выкрикнул Борт. — Сделай вдох!       В глазах быстро темнело, и плясали разноцветные огоньки. Упала на четвереньки, продолжая кашлять, и в поисках спасения взглянула на отца снизу вверх. Он и не шелохнулся.       Мрак застилал взор все больше и больше. Разноцветные огоньки складывались в причудливые узоры, вокруг плясали фигуры животных и людей. Все они пристально смотрели на меня и смеялись. Смеялись надо мной и моей беспомощностью!       — Замолчите! — вскочила на ноги и прокричала на них. — Заткнитесь!       Разноцветные фигуры обступали, все больше и больше. Исчез лес, пропали отец и Хьялдур, вокруг остались лишь я и мои кошмары.       Звери, чудовища и невозможные создания толпились рядом. У всех морды изменялись, перетекая из чего-то звериного в искаженные злым смехом людские лица.       — Я вас… — прохрипела и замахнулась кулаком на одного из них. Он рассеялся, словно облако цветного дыма, — ...не боюсь!       И побежала. Побежала, размахивая руками во все стороны и неистово крича на существ вокруг.       — Не боюсь! Не боюсь! НЕ БОЮСЬ!!!       Они резко расступились, и не успела понять, почему. По ощущениям было похоже, будто я обо что-то споткнулась и покатилась кубарем вниз с высокого, крутого склона. Меня крутило, переворачивало и подбрасывало в воздух, а иногда и вовсе земля исчезала, и я оказывалась в свободном падении.       Вокруг теперь уже толпились птицы. Самые безумные порождения хаоса, облаченные в одежды из горящих перьев. Лица людей с огромными клювами и языками, покрытыми острыми шипами. Они кружили вокруг, пока я падала вниз. Клевали мое тело, срывали жалкие остатки одежды и оставляли на мягкой коже ссадины и кривые порезы. Закричала, не столько от боли, сколько в панике, пытаясь отогнать злых птиц руками. Вскоре заметила, что раны на всем теле складывались в причудливый кровавый узор, сходящийся к груди.       А там — ворон с голубыми глазами, объятый огнем. С крыльев его сыпалась соль.       Вдруг он, дух, что спас меня, вырвался прямо из груди, ломая ребра и разрывая плоть. Больно не было, но было ощущение, что все так, как и должно быть.       — Ун! — громко прокричал ворон, и птицы вокруг испарились.       Он стал кружить надо мной, пролетать прямо у лица, и заглядывать в глаза, что я украла у него.       — Лгунья! Лгунья! — закричал ворон прямо над ухом. — Воровка!       Резкий удар всем телом об воду заставил перестать слушать его карканье. Вмиг я погрузилась в ледяные воды северного моря. Стоило лишь оглядеться, как от ужаса истошно закричала, и соленая вода заполонила легкие.       Невозможные, неописуемые твари из самых глубин подводного ада тянули ко мне свои щупальца, челюсти и светящиеся могильным зеленым светом огоньки. Сотни тысяч, миллионы глаз уставились из черных глубин, засверкали, в едва пробивающихся сюда лучах лунного света, искаженные злобой рты. Улыбки из острых как бритвы зубов.       Щупальца обвивали ноги. Костяные наросты впивались в мышцы, вода становилась красной из-за крови, и вскоре все море вспенилось от моего страха, ярости и желания жить.       Руки сами по себе двигались в причудливых жестах, повелевая ледяными волнами. Вода в легких уже не убивала, но заставляла дышать еще легче и глубже, нежели северные ветра.       Раз за разом била жестокими, хлесткими волнами и морской пеной по шипящим на меня подводным тварям. Их глаза гасли, словно миллионы свечей, разом задутые самым древним именинником во вселенной.       Водоворот, в центре которого я оказалась, завертелся, затягивая глубже в пучину. Но страха уже не было, ведь море стало моей кровью, а я вся сделана из соленых ледяных вод.       И я увидела это.       Чернее самого черного цвета водоворотов миров. Вселенная, мироздание, как оно есть. Гигантский, непостижимый темный диск, вспыхивающий миллиардами и миллиардами разноцветных огоньков, миллиардов миров, судеб и историй, что никогда не будут рассказаны.       Плавно опустилась на этот горящий от самой жизни диск, на самый его край, где зарождались миры, утекая к центру-водовороту, чтобы исчезнуть и появиться вновь.       Руки сжимали горящий белым пламенем лук, стрела сама возникла из ниоткуда, стоило лишь протянуть руку в бесконечную пустоту.       Натянула тетиву так, будто стреляла из лука с пеленок. Он затрещал, заскрипела тетива, нить из полотна мироздания. Затаила дыхание, прицеливаясь в оленя с тысячей рогов, стоящего на другом краю вселенского диска.       Лишь мгновенье, и жизнь животного оборвалась. Стрела насквозь пробила череп, пролетела через сверкающую, словно алмаз, глазницу, и вылетела из затылка, рассыпаясь в прах.       Упала на колени перед убитым зверем. Ножом из чистого обсидиана вырезала ему сердце, а горящей алым пламенем кровью стала рисовать на своем обнаженном теле узоры и картины людей, лиц, невиданных городов и стран. Все складывалось в одно большое изображение мира, что открылся мне.       Отец крепко обнял. Туша убитого оленя лежала у моих ног.       — Я горжусь тобой, — тихо прошептал он мне на ухо.       Мое путешествие по вселенной было закончено. Цель, жертва, бездыханно лежала у ног, а ее кровь украшала тело.       — Я не отступлю.       — Знаю, — папа улыбнулся.