Только сердце подскажет

Анна выбежала из вагона первой, Марфа вышла за ней. Сын Его Сиятельства, сияя как начищенный самовар, бросился к жене, обнял ее и поцеловал в щеку, а затем поцеловал ей ладонь. В этом жесте Марфа узнала Павла Александровича. Ей довелось видеть, как Его Сиятельство целовал ладонь Анне Викторовне. Совсем не так, как он целовал руку графине. Поцелуй ладони был проявлением нежности и теплых, светлых чувств, поцелуй руки — знаком учтивости, принятым в обществе. Губы Марфа чуть тронула улыбка — она была рада, что сын князя был мужчиной, имевшим сердечные чувства и не стеснявшимся их показать, а не только чином, занимавшим довольно высокую должность. Марфа не стала подходить к своим новым хозяевам, но смотрела в их сторону. Сын Дмитрия Александровича был очень похож на него, но в то же время в нем не было степенности, некой вальяжности и лоска, присущих Его Сиятельству. Правда, она встретила князя, когда ему было за пятьдесят, а его сыну около сорока. Но и в пятьдесят с лишним он вряд ли станет таким же, каким был князь. И воспитание другое, и жизнь другая, не такая беспечная, какая была у Его Сиятельства, которому не нужно было зарабатывать на свое существование. Но в любом случае в Якове Дмитриевиче была видна порода, то, что передалось ему по наследству от отца, а не было следствием его жизненного опыта. Достойнейший человек, Его Сиятельство мог бы гордиться таким сыном. Да, видно, и гордился и брак его одобрил, раз оставил его жене перстень княгини. Яков Дмитриевич женился на прекрасной барышне, доброй, искренней, приветливой, не высокомерной или спесивой. А что до того, что ведет себя порой не как дама, из револьвера стреляет или полицейским расследованиям помогает, так, может, родит деток и угомонится немного. Ну или будет потом сынка своего стрелять учить на пару с его батюшкой или дядюшкой. Все лучше, чем ничем не заниматься цельными днями, от безделья маяться с кислой миной да прислугу шпынять без причины. А то, что странности у нее — духов видит, так это гораздо меньший изъян, чем дурной и вздорный характер, от которого ни себе самой, ни кому другому покоя нет. Лишь бы только не страдала, когда к ней духи приходят. Но у нее хоть муж понятливый и сердечный, не будет орать на нее благим матом, что она его ночью криком разбудила, а тоже сразу успокаивать бросится, чтоб ей не так тяжко было. Прекрасная они пара, сразу видно. Марфа могла бы и дальше любоваться на супружескую чету, но нужно было поспешить, не дай Бог поезд уйдет, а багаж Ее Милости в нем останется. Она подхватила корзину и небольшой чемодан, которые поставила на перрон, выйдя из вагона. — Ваша Милость, извините, что отвлекаю, мне нужно отойти, о багаже позаботиться. — Да, Марфа, я от радости совсем забыла об этом. — Позволь мне пойти с тобой, — сказал Виктор Иванович. — Ты сама можешь все нести? — Не извольте беспокоиться, барин. Чемоданчик не тяжелый, а в корзине посуда, которую Его Сиятельство для Анны Викторовны в дорогу купил. Она недорогая, но Ее Милости понравилась, поэтому корзину с ней я никому не доверю, а то побьют еще. — Ну смотри, а то я хотел тебе свою помощь предложить. — Вот еще удумали прислуге помогать. — Да на прислугу ты сейчас как-то не похожа, — Виктор Иванович отметил, что у Марфы внешность не деревенской женщины. — Так и не только сейчас, — засмеялась Марфа. — Что ж поделать, коль такой уродилась, а судьба иной оказалась. Но Вы это в голову не берите, у Вас и своих дум, поди, хватает. — Марфа, нас извозчик дожидается, я найму мужиков, чтоб помогли ему погрузить багаж. Когда все сундуки и чемоданы вынесли на перрон, Миронов засомневался, что все это поместится на задок одной пролетки, пролетка — это не карета Его Сиятельства, где еще и не такие громоздкие сундуки можно было разместить без труда. — Пожалуй, придется еще одного извозчика взять. Марфа, ты покажи потом, где твои вещи, их отдельно погрузят. Мы заедем сначала домой к Анне и Якову Платонычу, оставим там ее поклажу, а потом сразу же поедем к нам. Прасковья обед готовит, в дороге-то проголодались поди. — Харитон, повар Его Сиятельства, нам много всего в дорогу собрал. Только вот Ее Милость сегодня от переживаний кроме пирожка ни к чему и не притронулась, даже к блинчикам, которые Его Сиятельство Александр Дмитриевич уважает, и которые ей самой так понравились… Мне их пришлось самой съесть, а то жалко было бы, если б пропали. — Хороший повар у Павла Александровича? — Очень хороший, много лет в его доме. Всякие заграничные изыски умеет готовить, да так, что не в каждом столичном ресторане могут. И простую пищу вкусно готовит. Его Сиятельство не только заморские блюда уважает, но и простую кухню. — А ты сама сколько лет в доме князя прослужила? — Лет пятнадцать, и все время в горничных. — Только ли в горничных? Помогала, наверное, дамам, которых князь приглашал в усадьбу? — чуть ухмыльнувшись, спросил Виктор Иванович. — Или они со своей прислугой приезжали? — Нет, Его Сиятельство не терпит чужой прислуги в своем доме. Вы правильно догадались, помогала я дамам. Я ведь до того, как Его Сиятельство меня в свой дом взял, у помещика жила, трех барышень одевала… Только про дам Его Сиятельства барыне знать не след, а то еще подумает, что он мужчина свободных нравов… И что прислуга из такого дома для ее дочери совсем не подходит… — Ну подходишь ты или нет, решать Анне, а не ей. А Анна, видимо, уже решила, раз ты приехала. Только вот надо как-то на Якова Платоныча воздействовать, чтоб и он был за то, чтоб ты служила в их доме. — А он может быть против, потому что мне Его Сиятельство будет платить, а не он сам? Что при его жаловании держать такую прислугу накладно, а чтоб его дядя мне платил, на такое он не может согласиться, так как это не в его характере? — Марфа, ты Якова Платоновича и пяти минут не видела, а судишь о нем, будто всю жизнь его знала… Но что интересно, правильно судишь… — Барин, я князей Ливенов знаю много лет, — серьезно ответила Марфа. — Этого хватит, чтоб полагать, что сын Дмитрия Александровича, скорее всего, пошел в него самого и его брата, хоть и воспитан ими не был… И это не гордыня, а достоинство… Что человек сам на себя рассчитывает, а не на других, как некоторые… Просто Яков Дмитриевич, сиротой выросший, еще не понял, что семья — это те люди, чью помощь принять — это не уронить своего достоинства, это позволить родным людям позаботиться о тех, кто им дорог. Как Дмитрий Александрович заботился о Павле Александровиче. Как Павел Александрович теперь заботится о Сашеньке и хочет заботиться о Якове Дмитриевиче и Анне Викторовне… Время ему нужно, чтоб подобное осознать… — Марфа, мне кажется, Павлу Александровичу будет очень не хватать тебя. — Будет. Но он понимает, что в доме Якова Дмитриевича и Анны Викторовны я сейчас нужнее. Он очень многие вещи понимает и в людях разбирается, чувствует их. Такое не каждому Бог дает. — Да, далеко не каждому. Я вижу, с каким уважением ты относишься к Павлу Александровичу. Хотел бы спросить тебя, имеет ли для тебя значение, что Яков Платонович — побочный сын Дмитрия Александровича? — Для меня важно только то, что он сын Его Сиятельства. А при каких обстоятельствах он появился на свет, нет. Я очень рада и за Павла Александровича, и за Александра Дмитриевича. Они ведь люди одинокие, особенно Павел Александрович, только вдвоем и остались после кончины Дмитрия Александровича, с другой-то родней у них связи нет. А тут счастье им выпало — близкий родственник нашелся, такой приличный человек, да еще с прекрасной женушкой. В Павла Александровича словно заново жизнь вдохнули с приездом Анны Викторовны. Он очень сильно убивался по Дмитрию Александровичу, хоть и старался не показывать этого, да и Саша тоже по батюшке горевал безмерно. А теперь Павел Александрович духом воспрял — и потому, что родственники появились, и, чего уж греха таить, если с ним что случится — служба-то у него вон какая опасная, то Сашенька ни один-одинешенек на свете будет. Яков Дмитриевич с Анной Викторовной его в одиночестве не оставят. — Это так, они Александра не бросят… Пойду я, Марфа, еще одного извозчика найду, а ты около вещей постой. И называй меня Виктор Иванович, в доме князя-то, наверное, обращение барин никогда и не употреблялось. — Нет, конечно, только Его Сиятельство. Барин только мужики лапотные сказать могут, а домашняя прислуга знает, как правильно к князю обращаться. Я подожду Вас, Виктор Иванович, Вы за вещи не беспокойтесь, не растащат их. «Хороший у Анны Викторовны батюшка, переживает и за нее, и за зятя», — подумала Марфа. Она понимала, чего опасался адвокат Миронов. Когда она жила у помещика Пшеничникова, в соседнем имении у барина был побочный взрослый сын, которого он прижил в юности, задолго до женитьбы. Сын жил в городе и иногда приезжал к нему. Он был не от дворовой девки, не от крестьянки, а от мещаночки, которую выдали замуж, чтоб скрыть позор, поэтому незаконнорожденным не считался. Муж его матери был хорошим человеком, принял его, понимая, что из мальчишки девятнадцати лет, который наградил барышню ребенком, отец никакой. Когда мальчик стал постарше, ему рассказали про отца-помещика, поскольку он стал настаивать на том, чтоб незаконный отпрыск приезжал к нему в гости. Этим визитам не противилась и жена барина, поскольку понимала, что подобное в жизни случается, особенно по молодости, когда как говорится, кровь кипит. Да, сын у мужа есть, но их общим сыновьям не соперник, так как по закону считается ребенком мужа своей матери, а не ее супруга. Но Марфа видела, с каким презрением слуги в доме барина относились к молодому человеку. Но вели себя так только тогда, когда, как считали, их никто не видел. Байстрюк, сын мещанки, у которой муж тоже мещанин, в их понимании уважения не заслуживал, их-то хозяин был из дворян… Отец Анны Викторовны, видно, про такие случаи тоже знавал и беспокоился, что прислуга, много лет прослужившая в доме Его Сиятельства, могла посчитать новых хозяев недостойными родства с князьями Ливенами и тем или иным способом попытаться осложнить им жизнь. По дороге к месту, где у вокзала собирались извозчики, Миронов подумал, что такую служанку как Марфа днем с огнем не найти. Князь Ливен, наверное, как говорится, от себя оторвал, направив ее в Затонск к родственникам. После того, как прозвучал гудок и поезд тронулся, Анна с Марией Тимофеевной пошли в сторону, где ранее стоял багажный вагон. Штольман от них отстал, так как его задержал Карелин, который тоже был у поезда и только что проводил свою даму. — Никаких известий, Яков Платонович? — От полковника Дубельта никаких, пока рано. Анна Викторовна приехала от князя. Пусть отдохнет пару дней после поездки, а потом я попрошу ее попытаться поговорить с духом Вашей жены. Я дам Вам знать, когда она будет готова сделать это. — Премного Вам благодарен. Анна увидела, что Марфа на перроне была одна. — Марфа, ты почему тут стоишь, где папа? — Виктор Иванович пошел еще одного извозчика нанимать, на одну пролетку-то столько много всего не поместится. — Да, — кивнула Мария Тимофеевна, — это он правильно решил. У тебя я смотрю, Марфа, не один сундук… Но ты ведь надолго приехала, а не на несколько дней, наверное, все свои вещи привезла. — Почти все, моих сундуков два, все остальное Ее Милости. — Анна, ты нарядов накупила? — с радостью в голосе спросила Мария Тимофеевна. — Нет, мама, это Павел Александрович мне сундук оставил. В нем книги и что-то еще, что — я не знаю, я сундук не открывала, дома посмотрю. Когда мужики носили сундуки и грузили на пролетки, один посетовал, что они все тяжеленные, и что барин должен прибавить за это копеечку. — Я тебе сама копеечку прибавлю, коль будете порасторопней. А вы как мухи сонные, не ждать же господам до того, как солнце сядет. У них дела есть помимо того, чтоб у вокзала стоять, — строго сказала Марфа. Виктор Иванович усмехнулся — Марфа доброго нрава, но с характером, может его показать, когда нужно. У князя Ливена слуги, если судить по Демьяну и Трофиму, ленью не отличались. Вещи Анны Викторовны и Марфы они, наверное, погрузили раза в два быстрее, чем местные мужики. У Ее Милости есть дела помимо того, чтоб стоять и ждать у кареты. Супруги Мироновы и Марфа заняли одну пролетку, а Штольманы другую. Яков Платонович приобнял жену и снова взял ее руку в свою. — Аня, я так по тебе соскучился, — в который раз сказал он. — Я очень беспокоился, как ты доедешь. Павел молодец, что отправил тебя в дорогу не одну. Когда он ожидает Марфу обратно? — А он ее не ожидает. — Как так? — Он попросил Марфу ехать со мной, так как нашел ей новое место, в новом доме с новыми хозяевами. — А по пути попросил ее сопровождать тебя? И далеко ей потом еще от Затонска добираться? — Она уже приехала, она будет служить в одном доме в Затонске. — Ты знаешь, у кого? — Знаю, у нас тобой, — рассмеялась Анна. — Павел узнал, что у нас теперь нет прислуги, и посчитал, что лучше Марфы нам не найти. — Аня, это, конечно, хорошо, что он подумал о прислуге для нас. Но дело в том, что у нас нет возможности нанять ее. Жить ей у нас негде, ты сама знаешь, да и жалование ей Павел платил такое, которое мы себе позволить не можем. — Яков, Павел нашел выход из положения. Жить Марфа будет у родителей, а к нам только приходить. За это она будет помогать маме с прическами и платьями. Он это обговорил с отцом, и тот ответил согласием. — То есть с Виктором Ивановичем он это обговорил? А со мной, значит, это обсуждать было ни к чему? — нахмурился Штольман. — Хотя бы насчет того, что нам такая прислуга не по карману. — Нет, с тобой обсуждать это было и, правда, ни к чему. Я сама сказала Павлу, что прислуге, служившей в его доме, мы не можем положить такое же жалование. На что он ответил, что ее жалование — это его забота, Марфа служит Ливенам, без разницы, в каком доме. Что он мог отправить ее в любое поместье, если бы была такая необходимость. Сейчас необходимость — обеспечить преданную Ливенам прислугу в Затонске. — Ну Павел, Павел, — покачал головой Яков Платонович, — вот пройдоха! А ты сама бы хотела, чтоб Марфа помогала тебе? — Да, она умелая, расторопная, с хорошим характером, а самое главное — относится к Павлу Александровичу и Саше с большим уважением и симпатией. Так же относилась и к Дмитрию Александровичу и будет относиться к тебе, потому что ты его сын… Кстати, она давно догадалась, что настоящий отец Александра не Дмитрий Александрович., а Павел. Павел сказал, что с ней можно говорить обо всем, что касается семьи, так как полностью доверяет ей. — Доверяет настолько, что не боится, что она, догадываясь или зная тайны семьи, может сделать это достоянием общественности? — Яков, она догадалась про Сашу, когда он был совсем маленьким, а ему сейчас восемнадцать. И никто этой тайны за столько лет не узнал. Она поняла, что я знаю правду про Сашу, иначе бы и словом об этом не обмолвилась. Такого преданного человека среди прислуги найти трудно, да и не среди прислуги тоже. — В этом ты абсолютно права. И для меня это много значит. Но мне не по себе, что мы будем пользоваться ее услугами, которые оплачивает Павел. — Ну не отправлять же Марфу обратно к нему только из-за этого? — насупилась Анна. — Она очень хотела, чтоб у нее была хозяйка, а князь так и не женился. Вот ей выпал случай прислуживать даме, а мы из-за нашей… излишней щепетильности лишим ее этого… Это тоже неправильно… — Но ведь она не будет только прислуживать тебе, насколько я понимаю. Ей придется делать по дому все, а это не то же самое, что одевать хозяйку и причесывать ее. — Это только до того времени, пока мы не переедем в Петербург. Там она будет заниматься мной и нашими комнатами… Яков, так предложил Павел. А его, как ты понимаешь, переубедить трудно, он все равно будет настаивать на своем. И еще, думаю, он обидится, если мы отправим Марфу обратно к нему. Может, ты все же разрешишь ей остаться у нас? — Так Вы с Павлом мне, похоже, и выбора не оставили… Пусть остается… Но я потом поговорю с ним, возможно, мы с ним придем к какому-то соглашению, например, что мы будем платить Марфе хотя бы часть жалования. Это было бы… справедливо, да и кроме того, тогда бы ты считалась ее настоящей хозяйкой… Это лучше, чем ситуация, когда Павел вроде как… одолжил ее нам… — Да, наверное, такой вариант был бы наилучшим, — согласилась Анна. — Аня, тебя беспокоит еще что-нибудь помимо того, что я мог не согласиться оставить у нас Марфу? — Разве только то, что мама устроит мне допрос о том, как было в гостях у князя. — Ну этого она не упустит. Но ее можно понять, не так ведь часто тебя к себе в дом приглашают князья. — Да, до этого приглашал только Разумовский, — сказала Анна и пожалела, что напомнила о соседе-князе. Якову такое напоминание точно не понравится. — Извини, что сказала это. — Аня, за что? Не ты, так Мария Тимофеевна бы непременно заикнулась о нем. Да, мне было неприятно, что ты жила у Разумовского, но в то же время с этим у меня связано очень теплое воспоминание — как я пришел проведать тебя, сорвал цветок с княжеской клумбы и преподнес тебе. И как ты его приняла — с радостью. — Да, Яков Платоныч, знаков внимания от Вас ждать было… как у моря погоды… — Но ты же понимаешь, почему… из-за обстоятельств… А не потому, что я неотесанный чурбан… Хотя и позже я тоже, к своему стыду, подарками тебя не баловал… Но за пальмой, которую тебе принес, я ухаживал. Мне, кажется, что за время твоего отсутствия она даже немного подросла. — Да будет тебе! Подросла она! Как будто я отсутствовала не чуть больше недели, а несколько месяцев. — А мне эти дни казались месяцами. Мне тебя не хватало… Не знал, как скоротать время… — Делом бы занялись, Яков Платоныч, — усмехнулась Анна. — А то Коробейникову об этом постоянно говорите, а сами… — Нет, делами я занялся… Среди прочих побывал в Дворянском собрании, и даже не один раз. — Яков, ты серьезно? — Абсолютно. Я же обещал тебе, что если ты поедешь к Павлу, то я наведаюсь в Собрание. В общем, не так уж там… уныло, как мне представлялось… Я там встретил своего знакомого из Петербурга, он приезжал к одному местному помещику. — Был удивлен увидеть тебя в Затонске? — Не только. Еще узнать от местного дворянства, что князь Ливен — мой дядя… И, видимо, решил, что произведет на них впечатление, сказав, что лично встречал заместителя начальника охраны Государя. — То есть теперь должность Павла в Затонске не тайна? — Уже нет. — А Ребушинский, он ведь, наверное, не упустил случая написать об этом? — Пока не написал. Но его не было в Затонске, когда про службу князя Ливена пошли слухи. Может, напишет, а, может, и нет… — Думаешь, Павел или его слуги дали ему ясно понять, что лишнего про Его Сиятельство писать не стоит? — Не исключаю того. — Ну и правильно. А то он… границ не знает… Давно надо было, чтоб ему эти границы кто-то указал… — Совершенно с тобой согласен… Кроме Дворянского собрания я еще ходил в ресторан при нем — с полковником Дубельтом, который прибыл в гарнизон с проверкой. — Да я смотрю, Яков Платоныч, Вы тут без меня вовсю развлекались, то в Дворянское собрание, то в ресторан… Не знаю, когда Вы находили время для того, чтоб скучать по мне, — съехидничала Анна. — Находил, уж поверь мне… А с Дубельтом мы встретились, когда он пришел в участок по делу Никанорова и тому, где был погром в трактире. Анна сразу посерьезнела: — Он ни к чему не стал придираться? — Нет, но документы изучил и вопросы задал. Он прекрасно разбирается в подобных делах… Но кроме служебной у него была и другая цель визита. — Какая же? — Познакомиться с родственником князя Ливена, который оказался жертвой деяний офицера гарнизона. — Он знает Павла? — Знает. — Он приехал в Затонск сразу же после того, как Павел вернулся в усадьбу? — Вскоре после этого. — Павел ездил в Петербург по служебным делам. Думаю, тогда же рассказал кому-то о том, что произошло в Затонске… И после этого в гарнизон приехал тот полковник. — В Затонск и так кто-то должен был ехать с проверкой в ближайшее время. Думаю, заявление князя Ливена просто несколько ускорило данный процесс. — А в ресторан вы ходили, поскольку он — знакомый Павла? — Да, поэтому. Но и еще по другой причине. Аня, я расскажу тебе о ней, но не сейчас. Для этого нужно время, а мы уже подъезжаем к дому. После дома Павла их дом показался Анне совсем маленьким. Но она была рада, что у них был хоть такой, пусть маленький, но тот, где были только они вдвоем с Яковом. Увидев дом новых хозяев, Марфа подумала, что у лесника в усадьбе дом был больше. Хорошо, что жить в нем им не так уж долго, в Петербурге их ожидает квартира, достойная сына князя. Сейчас же нужно было проследить, чтоб извозчики занесли сундуки хозяйки в дом, куда она покажет, а не бросили, где попало. — Ваша Милость, Вы скажите, куда вещи Ваши нести. — В кладовую, наверное, — решила Анна. — Аня, это точно твой сундук? — кивнул Штольман на незнакомую ему вещь. — У нас такого не было. — Это сундук Павла, с книгами и подарками. — Целый сундук с подарками? Однако… — Барин, ну так куда несть-то? — спросил один из извозчиков. — Я покажу, следуйте за мной. Штольман открыл ворота, затем дом. Извозчики, кряхтя, потащили большой сундук. Анна и Марфа пошли за ними, Марфа несла корзину, которую так и не выпустила из рук всю дорогу. — Ваша Милость, куда посуду и столовые приборы прикажете деть? — Посуду пока на стол в кухне поставим, а серебро я в ящик комода в гостиной уберу. — А подпол у Вас есть? Надо бы корзину в холодное место поместить, там ведь еще осталось кое-что, буженина, к примеру, она по особому рецепту Харитона, дольше не портится, так что все еще хороша. — Подпол есть. Но еду ты тут не оставляй, с собой возьми. Не знаю, что тебе в доме родителей дадут есть. Но пусть у тебя будет что-то про запас, та же буженина с хлебом. Пойдем в гостиную. Марфа вздохнула — Его Сиятельству, поди, захотелось горючими слезами залиться, в дом зашедши. Если бы не пианино, нескольких дорогих вещей вроде красивой керосиновой лампы и штор да еще семейных портретов гостиная сына князя выглядела не лучше людской во флигеле. Марфа понимала, что хозяева сняли домик не у богатой семьи, а тот, что могли себе позволить. Мебель была добротная, но далеко не новая и не отличалась элегантностью. Даже не равнялась той, что в комнатах для гостей, которые обставили довольно просто в сравнении с покоями князя или гостиными. В доме князя Ливена Марфе больше всего нравились гостиная Его Сиятельства и большая гостиная внизу. Гостиная князя была обустроена красиво, со вкусом, но не вычурно или помпезно, в светлых тонах, как предпочитал сам Павел Александрович. Гостиные, особенно большая, были более роскошными, как и полагалось в доме титулованной особы… Чтоб там стоял обшарпанный, накрытый скатеркой сундук, место которому было не в парадной комнате, а в чулане или на худой конец в гардеробной, она не могла представить и в страшном сне. Но в доме было чисто и, несмотря на простоту, уютно. — Хорошая Вы хозяйка, Ваша Милость. — Ну тут в последнее время Яков Платоныч один хозяйствовал. Но ты права, приятно зайти в комнату, где порядок. — Матушка Ваша, поди, приходит, наставления дает? — Да как-то, знаешь ли, нет. Хотя я ожидала от нее другого… Давай пойдем на улицу к моим родителям, а то они в коляске остались, чтоб извозчикам не мешать. А Яков Платоныч потом к нам выйдет. — Марфа, я вижу, с корзиной ты не расстаешься, — заметил Виктор Иванович. — Ценности что ли у тебя там какие-то? А ведь сказала, что посуда. — Ценности как и посуду мы в доме у Анны Викторовны оставили. Ей и Якову Дмитриевичу Его Сиятельство серебро столовое на две персоны дал, не простое, с княжескими вензелями. — Ты сказала, Якову Дмитриевичу? — уточнила Мария Тимофеевна. — Так для нас, тех, кто у князя Ливена служит, Его Милость — Яков Дмитриевич, раз он сын Дмитрия Александровича. Его так Его Сиятельство распорядился называть, да и мы сами по-другому его величать бы не стали. В усадьбе все очень надеются, что Яков Дмитриевич к Его Сиятельству в гости приедет. — Кто в гости приедет? — спросил Штольман, услышав конец фразы. — Так Вы, Ваша Милость. Я говорю, что все ожидают, что Вы к своему дядюшке Павлу Александровичу в гости приедете. — Приеду, конечно, когда служба позволит. Мы с Анной Викторовной вместе приедем. — Вот радость-то Его Сиятельству будет! И мы с ним вместе порадуемся. — Ну а пока мы с Марией Тимофеевной порадуемся, что они нас сегодня почтут своим присутствием. А то из-за службы Яков Платонович не так часто у нас бывает, как хотелось бы. — Хоть бы Вас, Яков Платоныч, Коробейников из-за стола не вытащил. А то прибежит, мол, никак без Вас, Яков Платонович, не обойтись, бросайте все и за ним… — Мама, ну такое только раз и было. И там действительно было не обойтись без Якова. Антон Андреевич же не специально ему закончить ужин не дал. Анна подумала, что хорошо, что мама напомнила только про прерванный ужин, а не про то, как ей пришлось идти в комнату дочери и будить Штольмана, когда он проспал на службу, и Коробейников потерял его. — Мария Тимофеевна, Трегубов отпустил меня на целый день и наказал Антону Андреевичу без крайней надобности меня не беспокоить. С большинством дел Коробейников может справиться сам. — Дай-то Бог, Яков Платоныч. — Барин, так мы поедем? — спросил нетерпеливый извозчик. — У меня уже лошадь оголодала, про ваши обеды наслушавшись. — Она у тебя оголодала, может, потому, что ты из ее овса кашу себе варишь, — не смолчала Марфа. — Сам-то вот какой фактурный, не то что лошадка твоя, — она погладила лошадь по гриве. Виктор Иванович снова усмехнулся — хороша Марфа, за словом в карман не полезет. И в обиду не даст ни Анну Викторовну, ни Якова Платоновича, который для нее Дмитриевич, и злословить о них никому не позволит в своем присутствии. И не отвернется от них, как прислуга, что когда-то приходила к ним в дом, но перестала, узнав, что Штольман — незаконный сын князя. Надежный человек, что и говорить. Когда дочь с зятем уедут в Петербург, он уже не будет так тревожиться, так как рядом с ними будет Марфа.