Только сердце подскажет

На этот раз Марфа ехала в пролетке вместе с новыми хозяевами. Она видела, как они переглядывались и улыбались друг другу, видимо, не решаясь проявить при ней свои чувства более открыто. Она сделала вид, что ее интересовал городок, по улицам которого они проезжали, и отвернулась. Яков Дмитриевич тут же коснулся губами щеки жены, взял ее руку в свою, левую, ту, где на безыменном пальце был пестень его батюшки Дмитрия Александровича, и снова поцеловал ей ладонь, а после так и держал ее, пока они не подъехали к большому дому, выкрашенному в желтый цвет. Пока Штольман помогал жене сойти с пролетки, Марфа выбралась из нее сама. — Марфа, это дом моих родителей, — пояснила Анна Викторовна, — я в нем выросла и жила, пока мы с Яковом Платонычем не поселились вместе в нашем домике. Конечно, к такому дому ты более привычная, чем к тому, где тебе придется заниматься хозяйством. Дом Мироновых показался Марфе достаточно просторным для проживания там дворянской семьи. Однако поблизости не было флигеля, значит, прислуга жила в одном доме с хозяевами. Выходит, она неправильно поняла, когда Павел Александрович сказал, что жить она будет в доме родителей Анны Викторовны. В ее понимании в этом случае дом означал владение, а не постройку. Что ж, придется приноравливаться. Не все господа живут так, как князь Ливен или семья помещика Пшеничникова, у которых были усадьбы, и в них не только господский дом. Если матушка Анны Викторовны будет страдать нервами не только днем, но и ночью, и от этого не будет никакого покоя, придется снять комнатку, Его Сиятельство дал ей на это денег, на всякий случай. Но она так сделает, если уж будет совсем невмоготу. Пока же Мария Тимофеевна была в хорошем расположении духа. Она видела, как Штольман был счастлив, что Анна вернулась домой, и как радовалась дочь тому, что теперь снова с мужем. В пролетке-то, наверное, как и на перроне, обменивались нежностями, хоть Марфа и сидела вместе с ними. Что касалось Марфы, она и представить не могла, что прислуга из дома князя Ливена окажется такой… необычной. Она думала, что горничная была простой женщиной, вроде их Прасковьи, а она выглядела совсем по-другому. И дело было не только в хорошем, сшитом у портнихи платье, и подходящей к нему шляпке — явно не из дешевых, но и в красивом, умном лице, в ее стати, в привычке держаться с достоинством — в том, что не изменится от того, что на ней будет форма горничной. Такую женщину Мария Тимофеевна больше видела на должности экономки или гувернантки, если бы она была более образована. Или у князя Ливена все домашние слуги такие? Демьяна с Трофимом ведь тоже мужиками не назовешь, не то что их Герасим. Трофим, конечно, был попроще, но отнюдь не из невежественной деревенщины, а Демьян, как и Марфа, не походил на слугу вообще. Если бы она встретила его в городе, сочла бы, что он, например, конторский служащий, управляющий или человек, державший свое собственное дело. Прислуга князя Разумовского, по крайней мере в Затонске, со слугами князя Ливена, как говорится, и рядом не стояла… Сколько же князь Ливен платил таким слугам? Она не догадывалась даже о примерном размере жалования, но в том, что дочь с зятем не смогли бы платить его сами, да и для них с Виктором это было бы весьма накладно, она не сомневалась. Но, как сказал Витя, жалование Марфы — по-прежнему забота Павла Александровича. С одной стороны, это очень хорошо, с другой — а вдруг Яков Платоныч рассердится, не захочет принять такой услуги от дяди? И тогда у ее дочери не будет прислуги, которой можно было бы поразить весь Затонск… Мария Тимофеевна не успела проверить, подготовила ли Прасковья комнатку для Марфы, поэтому наказала, чтоб та отвела ее на кухню и, когда они будут обедать, дала ей поесть. Марфины сундуки по ее распоряжению отнесли в чулан на первом этаже. В один из сундуков кроме одежды Марфа положила еще несколько вещей, которые были ей дороги — завернутый в платочек крестик, что батюшка нашел в корзинке вместе с ней самой, украшения, письма ее барышень с карточками их семейств, свою совместную карточку с Демьяном, сделанную как-то в Петербурге, и еще одну — которую ей оставил Павел Александрович в конверте вместе с деньгами и запиской. В записке он объяснил, что это деньги на дорогу и на возможный наем комнаты, если ей будет тяжело жить у Мироновых. Про карточку он написал, что, как ему кажется, Марфа хотела бы иметь изображение Дмитрия Александровича, поскольку видел, как она порой вздыхала, осторожно смахивая незримую пыль с портретов, на которых был он. К сожалению, лишнего снимка, где Дмитрий Александрович был бы один, у него под рукой не оказалось. Был только тот, на котором Ливены были все вместе — Дмитрий Александрович, Саша и он сам. Этого снимка Марфа ранее не видела, он был не парадным, а, если можно так выразиться, домашним. Мужчины расположились на диване в гостиной Павла Александровича. Павел Александрович, сидя в центре, приобнял старшего брата и их общего сына, у всех троих были очень похожие полуулыбки. Она знала, когда был сделал этот снимок — в тот же день, что и тот, что стоял в кабинете Его Сиятельства, и с которого, как он сказал, она столько раз смахивала несуществующую пыль. Павел Александрович извинялся за то, что вложил его, а не портрет Дмитрия Александровича, и в то же время надеялся, что в далеком и чужом Затонске он будет напоминать ей о доме, где она провела столько лет. Когда она прочла записку, она подумала, что всегда считала Павла Александровича человеком с добрым, чутким сердцем, пожалуй, лучшим человеком, который встречался ей в жизни, но чтоб он подарил ей снимок своей семьи, такого она от него не ожидала. Хорошо, что семья Мироновых была не из тех хозяев, которые будут лазить по вещам прислуги, как это иногда бывает. И хорошо, что сундук запирался на надежный замок. Кто его знает, на что горазды слуги, даже если это дом адвоката. В Затонске только одна Анна Викторовна поняла бы, что князь подарил ей семейный портрет по доброте душевной, а не потому, что ее с ним связывали особые отношения, те, о которых не принято говорить в приличных домах. Мария Тимофеевна зашла на кухню, чтоб поторопить Прасковью: — Все уже за столом, давай поживее. — Барыня, так прямо сейчас и несу уже. — Мария Тимофеевна, я могу помочь, — предложила Марфа. Мария Тимофеевна, помня разговор с мужем о том, что прислуга князя Ливена будет только помогать ей делать прически и при необходимости одевать ее, а не заниматься всем и вся, как в доме Анны, махнула рукой: — Прасковья сама справится. А ты отдохни пока, дорога-то не ближняя была, да еще с перекладными. Когда барыня удалилась, Прасковья посмотрела на новую прислугу недобрым взглядом, хмыкнула и взяла поднос. Марфа поняла, что если ей придется искать себе комнату, то, скорее всего, это будет не из-за нервов Марии Тимофеевны, а по другой причине. Как только Прасковья подала закуски, Виктор Иванович налил дамам вина, а себе и зятю коньяка — того самого, что оставил ему в подарок Павел Александрович: — За благополучное возвращение Анны! — Папа, разве мое возвращение могло быть другим? — улыбнулась Анна. — Ну в дороге всякое бывает. Слава Богу, обошлось без неприятностей. Ведь так? — Конечно, я же туда и обратно ехала первым классом. — Как будто в первом классе ничего не может случиться. И там всякое бывает, можешь мне поверить… — серьезно сказал Штольман. — Яков Платоныч, Вы хоть за столом не рассказывайте, что там бывает… А то испортите аппетит еще до того, как мы к самому обеду приступим. — Не буду, Мария Тимофеевна. У нас ведь есть тема поинтересней. Нам всем не терпится узнать, как Анна съездила к Павлу Александровичу. — Да, да, Аня, мне хотелось бы услышать обо всем… Расскажи, какие гости были у Его Сиятельства. Только ты с графиней? Или же был кто-нибудь еще? Мария Тимофеевна надеялась, что князь, возможно, пригласил еще кого-то из своих столичных знакомых-аристократов и представил им Анну. — Сначала только мы с Натальей Николаевной. А потом на пару дней приехал Александр. — Да? Александр был? Тоже по приглашению Павла? — спросил Яков Платонович, беспокоясь о том, не позвал ли Павел, который проводил время со своей любовницей, молодого кавалера для Анны — для компании. — Нет, он приехал сам, ему не нужно приглашение в дом дяди. И он сам решил остаться на два-три дня, раз уж у Павла Александровича гости. — А какой дом у Павла Александровича? Как у князя Разумовского? Анна усмехнулась про себя — Яков был прав, если бы она и не упомянула Разумовского, мама бы непременно сделала это в любом случае. Она посмотрела на мужа и заметила у него легкую ухмылку. Видимо, он думал о том же, что и она сама. — Дом большой. У Саши там свои комнаты, как были и у Дмитрия Александровича. Когда дядя Павел показывал мне дом, мы заглянули в комнаты, где жил Дмитрий Александрович, и в его тоже. — Ты была в комнатах князя? А это… прилично? — А что в этом неприличного? — не поняла Анна вопроса матери. — В его гостиной не было ничего такого, чтоб туда нельзя было кому-то заглянуть. — А графиня… — Что графиня? — Разве она жила не в его комнатах? — Марию Тимофеевну волновало, не слишком ли вольно вел себя столичный дамский угодник в присутствии ее дочери. — Маша, ну ты бы постеснялась подобное спрашивать, — с укором произнес Виктор Иванович. — Графиня князю не жена, чтоб жить в его покоях. — Так кто этих князей знает… У них в столицах свои устои… — сказала Мария Тимофеевна, смотря не на мужа, а в тарелку с супом, который только что подала Прасковья. — Мария Тимофеевна, даже если и так, не думаю, чтоб при Анне Павел Александрович позволил себе подобное, — высказал Яков Платонович свое мнение относительно родственника. — Мама, графиня жила в комнатах на той же стороне дома, что и я. Но мне дядя Павел отвел самые лучшие гостевые комнаты. И в своем доме Павел Александрович следует приличиям. Таких вольностей, о которых ты спросила, он не допускает. И еще, он не проявляет своих чувств по отношению к Наталье Николаевне прилюдно. Если тебе интересно, я видела только раз издали, как он целовал графиню, и то потому, что пошла гулять в ту же часть сада, не зная, что там были они. Павел Александрович был очень занят все дни, ездил по службе во дворец, а приехав домой, долго работал с бумагами. Я рада, что он мог находить время для Натальи Николаевны. — А для тебя? Для тебя он находил время? — Да, мы с ним часто пили вместе чай по утрам, до того, как он отправлялся во дворец. Графиня в то время еще не вставала. — Столовая у него, наверное, намного больше нашей… и фарфор какой-нибудь особенный. Да, фарфор был особенный — тот, который Павел получил как посмертный подарок от Лизы и предложил второй прибор из этого, дорогого ему сервиза, только ей… Столовая, конечно, большая. Вот только в ней Его Сиятельство пил чай далеко не всегда. Но Анна не стала ронять в глазах матери образ дяди мужа, зачем ей знать, что князь частенько чаевничал в буфетной. — Фарфор мейсенский, несколько сервизов, включая те, на которых вензеля князей Ливенов. Столовая большая, но ведь и дом гораздо больше нашего… Гостиная не огромная, но внушительного размера. Она выполнена очень изысканно, элегантно, со вкусом. Там красивая мебель, дорогой рояль. На нем Павел Александрович играл нам, звук у инструмента божественный, как и сама игра дяди Павла. Он еще пел дня нас. Саша тоже играл, и кроме того они с Павлом Александровичем играли в четыре руки. Это было, когда дядя Павел несмотря на свою занятость устраивал вечера. — А сама ты играла? — Нет, я не решилась, хоть Павел Александрович и просил. Он ведь играет блестяще, Саша тоже очень хорошо. Мне и Сашиного мастерства никогда не достичь, а дяди Павла тем более. — А графиня? Тоже блистала своими талантами? — Она не поет и не играет. Но танцует прекрасно, как и Павел Александрович. Смотреть на них было истинное удовольствие. Они очень красивая пара. Графиня, пожалуй, самая красивая женщина, которую я когда-либо видела. А в вечерних платьях она неотразима, от нее глаз не отвести. То, что красота Натальи Николаевны в тех платьях была несколько помпезной и кричащей, Анна не сказала. — А ты сама выглядела достойно? — Думаю, что да. Конечно, мои платья с нарядами графини не сравнятся, но и Павел Александрович, и Саша делали мне комплименты, как и Наталье Николаевне. — Может, только из вежливости? — Мария Тимофеевна, Анна — очаровательнейшая молодая женщина, — вступился за жену Штольман. — У нее естественная красота, какой у многих светских дам нет. Не думаю, что Павел Александрович не понимает этого, и Александр тоже. — А что касается гардероба, что я брала с собой, я хотела поблагодарить тебя за то, что ты дала мне шаль. Несколько вечеров были прохладными, и она мне очень пригодилась. Более всего шаль пригодилась ночью, когда они с Павлом ездили в дворцовый парк, где убили Кузьму. Но этого говорить не стоило, особенно при маме, иначе Прасковье пришлось бы заваривать пустырник. Анне не хотелось давать повод для того, чтоб матушка устроила сцену со своими нервами, тем более в первый день пребывания Марфы в доме родителей. — Вот, видишь, хорошо, что я настояла на этом. Было только прохладно или же шли дожди? — Дожди были, но всего пару раз, в целом погода была прекрасная. — А чем ты там занималась? Много ли времени проводила с графиней? — Не очень. У нее были свои занятия, у меня свои. Но уток мы, бывало, кормили вместе. Еще она как-то днем уезжала в гости к знакомым. — Как это? Она же приехала к своему… кавалеру, — Мария Тимофеевна не стала употреблять слово любовник. — И по гостям? Как на это посмотрел князь? Обиделся, наверное? — Нет, не обиделся. Я же говорю тебе, что он был занят большую часть времени. Он был совсем не против, что Наталья Николаевна решила навестить кого-то еще. Он не из тех мужчин, которые видят повод для ревности в общении своей дамы даже с обычными знакомыми. Штольман посчитал, что камень был брошен в его огород. — Графиня понравилась тебе? — Да, мама, она очень приятная женщина, мы с ней беседовали, она рассказала мне о себе, о своих сыновьях, об обоих мужьях, которые погибли… Мне было ее очень жаль, два раза выходила замуж по любви, и два раза овдовела. Оба ее мужа были офицерами, один погиб на Турецкой войне, а второй был его другом. Он так же скорбил по нему, как и она. Со вторым мужем она прожила в браке несколько лет, он утонул в их поместьи… — Бедная женщина, — вздохнула Мария Тимофеевна. — Хоть бы один муж, а то обоих схоронила, да еще такая молодая… — Она сказала, что одно утешение, что у нее есть по сыну от обоих мужей. Оба мальчика учатся в кадетском корпусе. После усадьбы Павла Александровича она собиралась с сыновьями ехать в поместье к родителям ее первого мужа. — Это хорошо, что она поддерживает с ними отношения, тем более при ее вдовстве. — Она вышивала подарок для своей свекрови. Я сделала для нее рисунок вышивки. — Ты? Рисунок вышивки? — удивилась Мария Тимофеевна, подумав как благотворно повлияла графиня на ее дочь, что та заинтересовалась рукоделием. — Да, но только рисунок. Наталья Николаевна предлагала мне присоединиться к ней за вышиванием, но я предпочла книги. У дядя Павла прекрасная библиотека. — И что за книги ты читала? Неужели какие-нибудь заумные трактаты, какие предпочитают некоторые мужчины? — У Павла Александровича есть книги на любой вкус. Я перечитывала «Три мушкетера», прочитала пару романов и историю про… сыщиков, — с ухмылкой посмотрела Анна на мужа. — Анна! Опять сыщики… Надеюсь, кроме сыщиков там не было… привидений. — Нет, привидений там не было… — Мария Тимофеевна, есть рассказы и про полицейских, и про частных сыщиков. И они просто занимательные, никаких кровавых или жестоких сцен там нет. — Ты их читал? — поинтересовалась Анна у мужа-полицейского. — Не очень-то похоже на тебя. — Кое-что просматривал. — И как тебе? — В основном очень далеко от реальности. Но для развлечения читателей этого и не требуется. Я не воспринимаю такие книги серьезно. Так как если я начну придираться, то буду делать пометки на каждой странице и перечеркаю всю книгу, — усмехнулся начальник сыскного отделения. — Так же, как если бы Виктор Иванович читал рассказы о деятельности вымышленных адвокатов. — А что читал сам Павел Александрович? — Не думаю, что у него было время на чтение для удовольствия. У него было слишком много бумаг по службе, на изучение которых каждый день уходили часы. Мама, еще раз говорю, Павел Александрович — очень занятой человек. Не могла же она сказать, что Павел читал роман «Джейн Эйр», который так любила его невенчанная жена Лиза. — А что-нибудь примечательное за время твоего пребывания в усадьбе было? — задала следующий вопрос Мария Тимофеевна. — Прасковья, ну что ты стоишь? Забери суповые тарелки и подавай мясо и рыбу. «Многое, убийство, например, но об этом не расскажешь ни маме, ни Якову», — подумала Анна. Она могла сказать, что ничего особенного не произошло, но не удержалась похвастаться. — Я видела Императора. — Как, где? Наверное, издалека? — Нет, мама, близко, вот как тебя сейчас. Дядя Павел сказал, что будет занят только полдня, и потом мы с ним сможем посмотреть дворец и погулять в парке. Кучер привез меня ко дворцу, я хотела подождать Павла Александровича снаружи. Но офицер из охраны дворца показал мне, как пройти в кабинет Его Сиятельства. Когда я подошла в нему, из него вышел Государь. Спросил меня, куда я направляюсь. Я сказала, что иду к Его Сиятельству князю Ливену, что я его племянница. Тогда он придержал для меня дверь. — Ушам своим не верю! Император придержал дверь для нашей дочери! Виктор, ты слышал? — Маша, ну что в этом такого? Государь — воспитанный человек, придержал для дамы дверь, — улыбнулся Виктор Иванович. — Я бы удивился, если бы он этого не сделал. — И больше ты его не видела? — Нет, только тот раз. — А Вы, Яков Платоныч, видели Императора? — Я встречал его несколько раз в связи со службой как чиновник по особым поручениям. Но, как Вы понимаете, Мария Тимофеевна, о своей служебной деятельности рассказывать я не имею права. — Понимаю. У Виктора как у адвоката тоже свои секреты. — Маша, если бы у меня их не было, я уже давно не был бы адвокатом, — усмехнулся Миронов. Прасковья появилась со вторыми блюдами, и Мария Тимофеевна вздохнула: — Аня, ты, наверное, привыкла у князя с изыскам. А у нас по-домашнему, бефстроганов и фаршированный судак… — Мама, у Павла Александровича тоже не только деликатесы, но и обычные блюда. Мне кажется, более изысканной кухне он отдает предпочтение в основном, когда у него гости. Анна попробовала кусочек судака — он не шел ни в какое сравнение с фаршированным карпом Харитона. Но в то же время был не так и плох. Мама права, что она привыкла у Павла к столу, какого дома ожидать не стоит. Яков Платонович не был столь привередлив и нашел фаршированную рыбу весьма вкусной. Хотя, наверное, ему любое блюдо показалось бы райским даром — он волнения он выпил утром лишь пустой чай, без ничего, хотя у него остались и пирожки, которые Мария Тимофеевна оправила ему в участок через мужа. — Мария Тимофеевна, рыба прекрасная, как и все остальное… Хочу поблагодарность Вас также за то, что снабжали меня съестным, не дали умереть от голода в отсутствие Анны. — Ну от голода Вы вряд ли бы умерли, купить хлеба и колбасы и порезать их да заварить чай Вы, думаю, в состоянии. А если нет, это бы для Вас сделал дежурный в управлении, — подначила она зятя. — Про дежурного в участке я бы не догадался, так бы и смотрел на пустой стакан, — в шутливом тоне ответил Штольман. — Будет, тебе, Яков. На пустой стакан ты бы смотрел, когда, зачитавшись делом, не заметил, как выпил весь чай. — Кстати, о чае. Я сегодня заказала к чаю пирожные в ресторане Дворянского собрания. Скажу Прасковье, чтоб ставила самовар. — Мама, мне кажется, что после всего чай сейчас в меня уже не поместится. Может, чуть попозже? — Анна доела рыбу и выпила оставшееся в бокале вино. — Так пока еще самовар закипит… — Яков, не хочешь прогуляться? — С преогромным удовольствием, — Штольман встал и отодвинул стул жены. — Мама, если хотите, вы с папой можете чаевничать без нас. — Нет, мы подождем вас, посидим пока на веранде. Анна взяла из вазы небольшую гроздь винограда и съела несколько ягод. Когда они с Яковом вышли на улицу, она по одной виноградинке скормила ему оставшиеся. — Какая ты заботливая, милая моя, кормишь меня как маленького, — улыбнулся он. — Тренируюсь. Когда-нибудь, надеюсь, это пригодится… — Аня, конечно, пригодится. Даже не сомневайся. Яков Платонович предложил Анне руку и повел ее в ту часть сада, где была аллея из переплетенных крон деревьев. Как только их скрыла живая изгородь, он заключил ее в объятья: — Ну наконец-то я могу проявить себя как истосковавшийся по любви мужчина, а не как чопорный муж. — А что, на станции и в коляске был чопорный муж? А я и не поняла, — засмеялась Анна. — Я думала, муж был ласковый и нежный… — Аннушка, десять дней без тебя — это слишком долго, мне кажется, я не могу больше ждать, — Яков стал покрывать поцелуями лицо Анны, так, как это было в ту ночь в гостинице и еще много раз после. Когда от любовного дурмана он стал терять чувство реальности, Анна вскрикнула. — Аня, что случилось? — посмотрел он на жену не совсем четким взглядом. — Не знаю, волосы очень больно, как будто их вырвали. Оказалось, что когда он перебирал пальцами ее волосы, перстень Ливенов зацепился за них. Яков осторожно высвободил руку. — Как же я неловок, — вздохнул он и снова притянул Анну к себе. — Извини, Аннушка. — За что извиняться? Мне было очень приятно. — Вот именно было, — грустно улыбнулся Штольман, — пока я все не испортил… Ну почему так… — Может, Дмитрий Александрович хотел тебе напомнить, что для любовных утех должно быть свое место и время, — пошутила она, чтоб приподнять насторение расстроившемуся мужу, и провела рукой по его щеке. — Сам-то он место, а особенно время для любовных утех выбрал очень удачно, если судить по тому, что я появился после единственного свидания подобного рода, — усмехнулся Яков и тут же посерьезнел. — Аня, вы с Павлом говорили о Дмитрии Александровиче? — он разомкнул объятья и снова взял руку Анны в свою. — Да, но немного, — чуть слукавила Анна. — Мне кажется, что если бы поехал ты, с тобой он бы говорил больше, все же Дмитрий Александрович — твой отец… Как я и сказала за обедом, я была в комнатах Дмитрия Александровича, но там даже его вещей нет, за исключением старого сюртука. Он не любил оставлять свои вещи у кого-то, пусть даже у брата. Саша не такой, у него в доме Павла, похоже, целый гардероб, если судить по тому, что он приехал в усадьбу без багажа, но менял одежду несколько раз. У него там есть даже вечерний костюм, видимо, для таких случаев, когда бывают гости вроде графини. — Да, если дамы в вечерних платьях, в простом костюме к ним не выйдешь, — согласился Штольман. — Иначе это был бы моветон. А юный князь такого бы не допустил. Думаю, он щеголь еще тот, весь в своего родного папеньку Павла. — Конечно, Саша одевается прилично, но не переусердствует с этим в усадьбе, как и Павел. Разумеется, когда Его Сиятельство отправляется на службу, другое дело. Там он должен выглядеть соответственно — на нем модный, но строгий костюм или мундир. — Ты видела Павла в мундире? — Конечно, видела, несколько раз. — Хорош в мундире? — в ноткой ревности, которой не заметила Анна, спросил Штольман. — Хорош, очень. Но в мундире он все же, наверное, больше подполковник Ливен, чем просто наш родственник… Как бы мне хотелось видеть в мундире тебя. А то ты не надел его даже на тот наш праздник. — Если бы ты сказала мне об этом, надел бы… специально для тебя… Если честно, я не очень привычен к мундиру, мне ведь в силу особенностей моей службы приходится надевать его крайне редко, не так как подполковнику Ливену или полковнику Трегубову… Кроме того, я думал, что тот костюм, что я надел на наше торжество, мне шел… — Яков, ты был в нем бесподобен! — Анна легко поцеловала мужа в губы. — Все так говорят. Тебе и этот костюм тоже идет. А особенно этот шейный платок и шляпа, которая осталась на вешалке в прихожей. — Ты еще забыла про трость, — усмехнулся Яков Платонович. — Не забыла, а не успела сказать. Вы меня опередили, Ваша Милость. — Аня, Мафра собирается называть меня Ваша Милость? — А как еще? Для нее ты сын князя Дмитрия Александровича. — Сын князя Дмитрия Александровича… Только не говори мне, что я для нее еще и Яков Дмитриевич, как обращается ко мне Павел. — Яков, ты — Дмитриевич и для Павла, и для Саши, и для всех их слуг тоже. Его Сиятельство распорядился, чтоб слуги именно так называли тебя. А Марфа сказала, что и сами слуги сына Дмитрия Александровича иначе величать бы не стали. Штольман снова вздохнул. — Яков, если тебе это не нравится, скажи об этом Марфе сам. Но как-нибудь… деликатно… Ведь для нее такое обращение — это выражение уважения к тебе, а не насмешка или желание унизить тебя. Как можно было бы подумать про других людей. — Аня, я понимаю это сам. — Тебе это неприятно? — Нет, неприятным я это назвать не могу. Но это для меня непривычно… Всю свою жизнь я носил отчество, да и фамилию, мужчины, который считался моим отцом. К сожалению, он не любил меня, но он и не обязан был меня любить… Отчество родного отца, который, как оказалось, столько в жизни сделал для меня, пусть и тайно, и испытывал ко мне теплые чувства не может вызывать отрицательных эмоций. А вот неловкость может… Что если Марфа не только дома, но и в городе будет говорить обо мне так же? — В городе, скорее всего, она будет говорить про тебя Его Милость. А про имя — ну не глупая же она… — О, далеко не глупая, видит и понимает очень многое. Например, в пролетке специально отвернулась, так как думала, что смущала нас… Князь Ливен, как мне представляется, дураков вообще не держит. — В этом Вы абсолютно правы, Ваша Милость. Дураков у Его Сиятельства не водится, — улыбнулась Анна. — Марфа может просто оговориться. — И что в этом такого? Во-первых, не все в Затонске знают тебя по имени и отчеству, скорее больше по фамилии. Во-вторых, даже если и оговорится, какая в этом беда? В городе же известно, что князь Ливен признает тебя как родственника, сына своего брата Дмитрия Александровича. Умный человек и сам поймет, что для него ты уж никак не Платонович, и для его людей тоже. А дурак, так ему хоть сто раз разъясни, это не поможет… Яков, мне кажется, ты придаешь этому слишком большое значение. Извини, если обидела тебя последними словами… Наверное, за дни пребывания в усадьбе Павла я уже привыкла, что про тебя говорят Дмитриевич, и сейчас это кажется мне почти само собой разумеющимся, не так как тебе… А тебе нужно время, чтоб свыкнуться с этим, если, конечно, ты не решишь пресечь такое обращение к тебе Марфы сразу же. — Нет, Аня, ты меня не обидела. И ты права, наверное, я придаю этому большее значение, чем следовало бы… Да, думаю, для тебя это стало привычным… Возможно, и я привыкну… и через какое-то время у меня пройдет ощущение, что Яков Дмитриевич — это какой-то другой человек, а не я сам… — Яков, а ты сейчас и есть другой человек… в какой-то мере другой… Не для меня, конечно, для остальных… включая моих родителей, от которых мы сбежали. — Да, пожалуй, пора возвращаться… Аня, еще раз извини, что так неловко получилось. Когда мы приедем домой и продолжим наши ласки, я сниму перед этим перстень. — А если я хочу, чтоб мне дарил ласки именно сын князя? — озорно посмотрела Анна на мужа. — Как пожелаете, Ваша Милость. Для Вас все, что угодно. Лишь бы Вам было хорошо со мной. — Яков, ты же знаешь, что мне с тобой хорошо, всегда хорошо. — Знаю, Аннушка, и безмерно счастлив от этого, — Яков Платонович еще раз поцеловал жену. — Нагулялись? — поинтересовалась Мария Тимофеевна, которая все еще сидела с Виктором Ивановичем за столом на веранде. — Теперь по чашечке чая? Чай тот, что нам оставил Павел Александрович. — Да, Мария Тимофеевна, это было бы очень кстати. Марфа, ты не подашь нам чай? — Штольман решил посмотреть, как Марфа отнесется к тому, что он попросил ее о том, что не входило в ее обязанности в доме Мироновых. Прислуга тут же встала со скамьи напротив входа в дом: — Сию минуту, Ваша Милость. Что прикажете подать к чаю? — Думаю, это на усмотрение дам. Но я бы предпочел пирожное месье Паскаля. — Да, пирожные из его ресторана необыкновенно хороши, — согласилась Мария Тимофеевна. — Когда мы с Анной пойдем в ресторан при Дворянском собрании, мы не упустим случая попробовать те, которые еще пока нам не довелось. Как говорится, пировать, так пировать. Мария Тимофеевна недоуменно посмотрела на зятя — на какие средства он собрался там пировать? Или же он так говорил про то, что закажет для них с Анной по чашке кофе или чая и паре пирожных? Штольман ответил на ее незаданный вопрос: — Мой добрый дядюшка Павел Александрович открыл для нас с Анной счет в ресторане Дворянского собрания. — Даже так? Очень щедро с его стороны. — Разумеется, злоупотреблять его добротой мы не станем. Но посетить это чудное заведение раз-два в месяц, думаю, позволительно. Марфа подумала, как это похоже на Его Сиятельство — дать родственникам возможность почувствовать немного больше радости в жизни. Интересно, где в Затонске помимо ресторана Павел Александрович открыл счета для своего племянника с женой? Несмотря на недовольство Прасковьи Марфа понесла чай сама — ей это приказал хозяин, а хозяйка Прасковьи этому не возражала. Наверное, Мария Тимофеевна думала, что зятю будет приятно, если всю семью обслужит их с женой новая прислуга. — Марфа, думаю, дальше твоя помощь вряд ли потребуется. Мария Тимофеевна, Вы ведь не против разлить чай? — Напротив, Яков Платоныч, мне будет приятно, особенно так как чай — подарок князя. — Мама, Павел Александрович велел кланяться вам с папой и послал черенки своих любимых роз для сада, — вспомнила Анна. — Только я не знаю, куда они потом делись. — Ваша Милость, мы с Демьяном на станции положили их сверху в мой чемодан, чтоб не сломались. Я о них позабочусь. А потом их надо будет высадить. — Да, нужно выбрать какое-нибудь хорошее место в саду. Анна откусила от корзиночки со взбитыми сливками — она была столь же хороша, как и у Харитона. — Я хотела бы, чтоб их посадили около веранды или беседки, — выразила свое пожелание Мария Тимофеевна. — Чтоб можно было пить чай и любоваться ими. «И говорить гостям, что розы — подарок князя, дяди зятя», — добавила про себя Анна. Она понимала, что матери было лестно, что ее муж состоял в родстве с князьями, признавшими его несмотря на его неоднозначное происхождение. Не у всех же родственники князья, да еще так близки к Императору. — А какие это розы? Аня, ты знаешь? — Знаю, но хотела, чтоб это было для тебя сюрпризом. Поверь, они тебе очень понравятся. — Не сомневаюсь в этом. У Павла Александровича прекрасный вкус. Наверное, сад бесподобен. — Да, сад чудесный, есть фруктовые деревья, вишня и другие ягоды. Кусты подстрижены в форме разных фигур… — Наверное, у него несколько садовников, чтоб ухаживать за таким садом. — Всего двое. «Точнее остался один, второго убили». — А цветов много? Какие кроме роз? — Астры, левкои, душистый горошек, маргаритки, анютины глазки… — Анютины глазки? Какого же цвета? — полюбопытствовал Штольман. — Разноцветные, пестрые или же голубые как твои глаза, Анюта? — Разные, голубые в том числе. Но больше всего мне понравились фиолетовые с желтым и синие с желтым, они самые веселые, — использовала Анна слово, которое услышала от Павла в отношении этих милых цветов. — Может, и нам дома посадить такие? Марфа, как думаешь, это возможно? — Отчего же нельзя. Можно и в горшки посадить, не обязательно в землю во дворе, и поставить на подоконники. У Вас в доме вон какие подоконники широкие, Ваша Милость. — Тогда давай как-нибудь такие пестрые и посадим. — Как скажете, Ваша Милость, — почтительно склонила голову Марфа, думая о том, что Его Сиятельство предпочел бы, чтоб у него в покоях анютины глазки были голубыми — как глаза Анны Викторовны и напоминали ему о ней. Но, как говорят, на вкус и цвет… — Марфа, а лично для меня все же горшочек с голубыми анютиными глазками. Марфа улыбнулась — прям как Павел Александрович. Хотя, поди, в отличии от Его Сиятельства, Яков Дмитриевич проявил интерес к цветам впервые в жизни. — Ваша Милость, непременно. Я схожу в цветочные лавки, куплю горшков и рассады или семян. А если у них нет, скажу, чтоб выписали из Москвы или Петербурга. — Когда пойдешь, еще посмотри горшок для пальмы. Вдруг ей нужен побольше. — Посмотрю и спрошу, можно ли ее сейчас пересаживать, а то вдруг не время. У нас в усадьбе-то пальм нет, не завели как-то… — Что, ни в оранжерее нет, ни в доме, к примеру, в большой гостиной? В Затонске даже в участке пальма есть. — Ваша Милость, в гостиной стоит рояль цены баснословной. Там другие растения, их нужно поливать по графику, чтоб в комнате была влажность, которая для рояля требуется. Штольман отложил вилку, которой ел бисквитное пирожное, и от души рассмеялся: — Значит, не только у нас в участке график полива пальмы, но и у Павла Александровича в гостиной. И кто сей график составлял? — Его Сиятельство вместе с настройщиком, тем, который и в Петербурге рояль обслуживает. В столице у Его Сиятельства тоже рояль очень известной фирмы, только поменьше. Но в Петербурге и так влажности хватает, не то что в усадьбе, город-то ведь на воде, а его дом и вовсе рядом с Невой. — И где же? — полюбопытствовала Мария Тимофеевна. — На Миллионной улице, оттуда Его Сиятельству всего несколько минут до Зимнего дворца. А особняк князей Ливенов на Английской набережной. Там тоже, конечно, рояль есть, но, насколько я знаю, попроще, чем у Павла Александровича. Павел Александрович для себя в Европе особые рояли заказывал. — Пыль-то на них позволяет вытирать? — снова засмеялся Штольман. — Позволяет, а как же. А вот вазу с цветами, как это у других господ бывает, никогда бы поставить не разрешил. Вдруг бы еще опрокинули. — Кто? Гости не совсем твердо на ногах стоящие? — У Его Сиятельства в усадьбе гости редко бывают. Александр Дмитриевич, когда поменьше был, мог, например, нечаянно рояль толкнуть или набежать на него, ребенок ведь. Сейчас-то, конечно, по комнатам уже не бегает, как бывало, совсем мужчиной стал, — снова улыбнулась Марфа. «Совсем мужчиной стал, — повторил про себя Яков Платонович. — По комнатам уже не бегает, бегает по женщинам. Красивый молодой мужчина, дамский угодник… как Павел, как Дмитрий Александрович… как я сам, до встречи с Анной». Он доел пирожное, которое теперь не казалось ему таким вкусным. — А в столице? Там-то он, наверное, принимает гостей? — задала новый вопрос Мария Тимофеевна. — Конечно, принимает. Но опять же нечасто. Не любит он, когда у него в доме чужие люди, такой уж он человек. Ему больше по душе проводить время с родственниками. — Да, семья для Павла Александровича не пустое слово, как для некоторых… Анна заметила, что Яков чуть хмурился. Наверное, устал от длинного разговора. — Мама, нам с Яковом тоже нравится проводить время с вами. Но, как говорится, пора и честь знать. Мы пойдем, наверное. Спасибо тебе за обед, — она встала и поцеловала в щеку мать, а затем отца. — Вам спасибо, что согласились к нам заехать. Могли ведь сразу к себе домой, так друг без друга наскучавшись… Аня, судака с собой заберите, до вечера-то еще проголодаетесь. А завтра вам Марфа приготовит что-нибудь. Марфа, пусть Прасковья остатки рыбы в кастрюлю положит и в полотенце завяжет. Через несколько минут Марфа вернулась с узлом. — Ваша Милость, когда мне завтра к Вам прийти прикажете? — Приходи часов в девять. Дорогу найдешь? — Найду, не заплутаю. — Ну и хорошо. Они попрощались с Марией Тимофеевной и Виктором Ивановичем. Выйдя за ограду, Анна предложила: — Яков, давай пойдем пешком, не будем ловить пролетку. — Почему бы нет. Но тогда узелок понесу я. Не отдам рыбу голодным котам, что будут бежать за нами. — Да, рыба нам и самим пригодится, а то ведь до вечера-то проголодаемся… друг без друга наскучавшись, как сказала мама, — усмехнулась Анна. — Не ожидала от нее таких намеков. — Тоже не ожидал. Но рад, что она сказала это, а не что-то другое, к примеру, мол, Яков Платоныч, у Вас, наверное, завтра трудный день, Вам надо отдохнуть, выспаться, пусть Анна у нас остается… — Отдохнуть Вам надо будет, Яков Платоныч, выспаться… после, если заснуть сможете, — рассмеялась Анна. — Аня, за десять дней, точнее ночей, я отоспался в одиночестве дальше некуда… Даже если я за всю ночь глаз не сомкну, завтра на службе не задремлю. — Так ли, Яков Платоныч? Я ведь завтра приду проверю. — Приходите, Анна Викторовна, мне будет приятно, если Вы зайдете. Если я не буду занят, можем сходить выпить кофе. — Выпить кофе? Чтоб Вы все же со стула в участке не упали от бессонной ночи, так, господин начальник сыскного отделения? — с усмешкой посмотрела на мужа Анна. — Если ночь бессонная по той причине, о какой намекала Мария Тимофеевна, то упасть со стула, думаю, было бы простительно… — Но не при Трегубове… — Нет, не при нем, только при Коробейникове. Он бы мне еще какую-нибудь папку под голову положил. — Яков, как же хорошо, что мы можем вот так подтрунивать друг над другом. — Да, Аннушка, без этого наша жизнь была бы… скучна… — А без друг друга — пуста… — Анна еще крепче взялась за локоть мужа. — Совершенно верно, драгоценная моя Анна Викторовна. Я понял это намного раньше, чем осмелился сказать Вам… И каждый день убеждаюсь в том, что это — абсолютная правда, — Штольман посмотрел на жену взглядом, от которого у нее замерло сердце.