Только сердце подскажет

Ливен вышел во двор и сел на скамью. Вскоре появилась Анна и села рядом с ним. — Доброе утро, девочка моя, — он взял ее руку в свою, поцеловал ей ладонь, чуть подержал и отпустил. — Как ты, Анюшка? — Хорошо… в целом… Но как-то после того как Яков ушел на службу, я села на эту скамью. Хотела поговорить с тобой, а тебя рядом не было. И мне стало так грустно... И я пошла играть твою мелодию, она такая печальная. Павлу стало больно, будто нож резанул по сердцу… как тогда, когда он сам играл эту мелодию… Анна говорила о том, что чувствовал он сам… грусть… Но, кроме этого, он чувствовал еще и одиночество… и еще много чего… чего не чувствовала она… — Когда же расставание с близким человеком бывает радостным? — Ты приколол брошку к нотному листу. Она такая… трогательная. — Рад, что она тебе понравилась. — Чья она была? — Ничья. Я купил ее вместе с Дмитрием, когда мне было четырнадцать лет, и хранил ее, чтоб подарить ее… дорогому мне человеку… — Ты хранил ее… тридцать пять лет? — посчитала Анна. — Получается что так. Это подарок, который дорог не своей ценой, а тем, что он… от всего сердца… Я мог подарить его только человеку, который способен это… понять и… оценить… — Я понимаю и ценю, — заверила Павла Анна. — Аня, свой портрет, который ты нарисовала, я поставил в шкаф рядом с рисунком Саши… — о том, что он не раз брал его в руки, проводил по нему пальцем, когда тосковал по Анне, он сказать не посмел. — Мне он очень нравится. Ты очень точно уловила мое настроение. — Надеюсь… Ты так выглядел в тот последний вечер… — Меня никто не знает таким, каким меня изобразила ты. Никто кроме тебя… Это не просто портрет, это… — Зеркало твоей души? — внимательно посмотрела Анна на Павла. — Да, точнее и не скажешь. — А мелодия — это… плач твоей души? — спросила Анна, все еще глядя в зелено-голубые глаза Павла. Он хотел сказать другое, но не смог. — Да, это так… Анюшка, в тебе я нашел… родственную душу… Я никогда не чувствовал ничего подобного… И когда я думал о том, что ты скоро уедешь, и я тебя долго не увижу, моя душа… заплакала… Слезы закапали на клавиши рояля, и мелодия получилась сама собой. — Правда? — Аня, ну я же выразился аллегорически, конечно, слезы на рояль не капали, — Ливен постарался исправить ситуацию, которая уже скатывалась в излишнюю сентиментальность, а то и хуже. «Как же, не капали! Когда Анна уехала, слезы не капали, а лились! Ты еле успевал вытирать их рукавом рубашки!» — Но то, что я был опечален твоим предстоящим отъездом — это правда. И, конечно, я потом думал о тебе. — И я думала о тебе, — призналась Анна. — Мне не хватает того, как мы сидели на скамье каждое утро… Эти простые слова были как… бальзам на его… кровоточащую рану. — Мне тоже не хватает этого… тебя не хватает… очень… Вот я и приехал… — Я так рада. Я ждала, когда ты приедешь… Даже если ты вчера и напился, все равно была рада тебя видеть. — Аня, еще раз извини. Так получилось… Но, как я и говорил тебе, я не был слишком пьян. Возможно, выглядел таким, но не был. И сегодня я не с похмелья… А что ты вчера говорила про своего дядю? Что нам только его для полной компании не хватает? Он что, злоупотребляет? — Да, бывает такое. У родителей в доме даже графинчики припрятывал в разных местах. Ливен рассмеялся: — Как хорошо, что мне в собственном доме бутылки прятать не надо. У меня и в буфетной, и в кабинете, и в покоях запас. Ну а про винный погреб и говорить нечего. Да мне и стесняться особо некого… Анна вздохнула, Павел понял, почему. Он выпил несколько рюмок подряд, когда она рассказала ему о своем видении про Лизу и Гришку. — Аня, я не запойный пьяница, — сказал он и подумал, что если бы он не приехал в Затонск, то, возможно, был бы на пути, чтоб стать таким… как беспокоился Демьян. — Да изредка, бывает, выпью больше, чем следовало бы. Но тебе незачем переживать. У тебя, думаю, и без этого есть поводы для волнения. — Павел, как там с тем человеком, который сознался в смерти Кузьмы? Ты говорил, что должен приехать доктор из Петербурга… — Определил, что тот не умалишенный. Но, видимо, помрачение рассудка в момент совершения убийства у него было. Пока не знаю, будет ли ему предъявлено обвинение в непредумышленном убийстве, или же сочтут это самозащитой в момент когда он был не в себе… Аня, давай поговорим о чем-нибудь… более приятном. — Более приятном? Как поживает Наталья Николаевна? Только сейчас Ливен понял, что он… не думал о графине… вообще не думал… Когда от Саши пришла телеграмма, что у сына Натальи Николаевны перелом неопасный, и они сразу поедут в имение Потоцких… он лишь принял это к сведению… Когда уж ему было думать о графине… если он все время думал только об Анне… — У нее все благополучно. После того как Саша проводил графиню, она с мальчиками поехала в свое имение. А Саша отправился в свое в Стрельне. Думаю, скоро ты получишь письмо. — От кого? — От Натальи Николаевны. Саша до писем не большой охотник. Я бы тоже тебе написал, обязательно написал, если бы сейчас не смог приехать… Но в ближайшее время это, пожалуй, был единственный шанс повидать тебя. У меня будет несколько поездок с Государем, так что я не знаю, когда смогу приехать снова. — Когда позволит служба? — Анна грустно улыбнулась. — Да, когда позволит служба. — Павел, а тот опасный человек… из гостиницы… он уже вернулся в столицу? — с волнением спросила Анна. — Нет, насколько я знаю. Но он почти сразу же уедет в Туркестан. Анна вздохнула. — Аня, ну что ты, мне ничего не угрожает. Тебе не о чем беспокоиться. — Паули, я не могу не беспокоиться за тебя… — она взяла Павла за руку. Он на секунду накрыл ее своей: — Анюшка, родная моя, пожалуйста, не думай об этом. Ничего со мной не случится. Все будет хорошо, я тебе обещаю. Штольман, готовый к тому, чтоб отправиться на службу, подошел к открытой входной двери и услышал несколько фраз. Что это за опасный человек из гостиницы? И что якобы не угрожает Павлу? Он понимал, что Павел просто успокаивал Анну, а на самом деле все могло быть иначе… Он сам бы так сделал, чтоб Анна не переживала. Потому что переживал бы сам, безумно переживал, если бы она беспокоилась за него… Павел беспокоится за Анну, называет ее Анюшка и «моя родная»… А она его Паули! Даже не Павел, а Паули!! И он, как видно, рад такому обращению!.. О Господи! О Господи!! О Господи!!! А еще говорит, что не знает, что с ним! Вот уж точно идиот!! Или притворяется, что не знает?! И… намеренно вводит в заблуждение? Яков Платонович сжал оба кулака так, что короткие ногти впились в ладони. Анна кивнула, Павел отпустил ее руку, она убрала свою. — Ты прочитала какие-нибудь из книг? — Прочитала. «Эмму». Теперь я понимаю, что ты имел в виду — думал, что я попытаюсь сосватать тебе Наталью Николаевну, как это и случилось позже? — усмехнулась Анна. Анна пыталась сватать графиню Павлу?! Вот это новость! У Штольмана немного отлегло от сердца — если бы Анна чувствовала к Павлу что-то как к мужчине, стала бы она сватать ему другую женщину… — А вот «Джейн Эйр», которую ты читал Лизе, я еще немного не закончила, поэтому вернуть ее тебе сейчас не могу. — Вернешь в другой раз. Как и «Эмму», сегодня я ничего забирать не буду. — Скажи, а какое место было у Лизы любимое? — То, где Рочестер спрашивает у Джейн, красивый ли он, а она говорит: «Нет, сэр». — А почему оно ей нравилось? — Потому что каждый раз я в шутку спрашивал Лизу, красивый ли я. А она, смеясь, отвечала, что нет. Хотя на самом деле считала меня красивым мужчиной. Нас обоих это забавляло. И я был так счастлив, когда она смеялась, так счастлив… «Да что это у них за разговоры такие?! Павел говорит с Анной о Лизе… о том, как он был с ней счастлив… счастлив с другой женщиной, не с ней самой…» — теперь Штольман уже сам не понимал ничего… как, получалось, и Павел? — Представляю, что было бы, если мы так же шутили с Яковом… Вдруг бы он обиделся? — Аня, Яков для тебя — самый красивый мужчина на свете, и он об этом прекрасно знает… Другое дело, что он бы не понял шутки, так как не читал книги… да и никогда такое читать не станет… «А это уж совсем интересно. Павел считает, что для Анны самый красивый мужчина — это я, хотя у него самого внешность гораздо более привлекательная… Какой мужчина скажет подобную… чушь… про соперника?.. Он всеми силами попытается превознести себя самого… и хоть чем-то принизить другого в глазах интересующей его женщины, тем более, если для этого есть повод…» — Яков Платонович был еще в большем замешательстве. — Нет, не будет, поэтому хорошо, что мы с тобой можем обсуждать такие книги. Штольман решил, что пора обозначить свое появление, пока Анна с Павлом сами не заметили его: — Вы про книги беседуете? Павел, спасибо, что передал с Анной для меня книгу Дмитрия Александровича. — Она вообще-то не его, она из моей библиотеки, но Дмитрий любил ее читать — там есть пара стихотворений, которые он читал Катеньке, поэтому я ее тебе и послал… Думаю, потом Саша даст тебе что-то из того, что было действительно его. У меня же просто этого в усадьбе не было — за исключением старого сюртука, который, понятно, тебе без надобности. — Как же? А мой портрет с матушкой? Спасибо, что отдал его мне. Мне этот портрет очень дорог. — Очень этому рад… Яков, пойдем попьем чаю, и я провожу тебя в управление. — Проводишь меня? — Конечно. Не хочу, чтоб Трегубов сердился. Зайду к нему — с той бутылкой коньяка, что осталась от вчера. — Так у вас была еще одна бутылка?! Павел, и где бы я Вас тогда искала?! В канаве? — Думаю, скорее всего в полицейском участке в камере, — честно сказал Ливен. — Городовой бы, наверное, забрал, опасаясь, что мы будем нарушать порядок… Хотя, зная Штольмана, мог из уважения к нему и домой нас доставить. Но, как видишь, мы вовремя остановились… И после чая сами пойдем в участок. Начальник сыска — на службу, я — за компанию. Когда они расселись за столом в гостиной, Павел посмотрел на заварочный чайник — сколько чашек чая он уже выпил за последние пару дней? — Аня, ты можешь сварить мне кофе? Я на чай уже смотреть не могу. — Конечно, я тогда и себе сделаю. А тебе, Яков? Штольман тоже пожелал кофе. — С коньяком, Ваша Милость? — прищурился Ливен. — Без. Мне коньяка и вчера было более чем достаточно, — сухо сказал Яков. — Павел, ты же выпил вчера больше меня, а выглядишь… будто и не пил накануне… и похмелье тебя не мучает… — Я же говорил тебе, что по части выпивки ты, видимо, пошел не в Ливенов. Не такой стойкий. Чтоб по-настоящему быть с похмелья, мне нужно, пожалуй, столько, сколько мы выпили вчера на двоих. К тому же вечером я выпил еще чашку крепкого чая и сегодня тоже успел. Когда я проснулся, я не был таким бодрым. В общем, я сначала выпил чаю, а потом уже стал бриться. Анна принесла поднос с кофейником, молочником и кофейными чашками. — Налей мне, пожалуйста, в чайную, она побольше, — попросил Павел. — Молока не нужно, только сахар. — Ты же с молоком пьешь, — удивилась Анна. — Молоко хорошее, в подполе было. — Ну ладно, — махнул рукой Павел, отпил кофе и скривился. — Аня, это… нечто, оно откуда? — Из лавки, откуда же еще. Мы с Марфой этот кофе купили, какой-то новый сорт. — Это не кофе, а пойло какое-то. — Ой, Ваше Сиятельство, с такими-то претензиями, быть может, Вам не стоит по провинциям разъезжать? — с ухмылкой покачал головой Штольман. — Здесь Вам все же не столица, изысков, к которым Вы привычные, нет… тем более таких, как во дворце… — Какие изыски? Ты сам попробуй эту бурду. Яков Платонович сделал глоток и поперхнулся: — Это что за отрава? Запах вроде как кофейный, вид тоже, а вкус… премерзкий… Ливен взял кофейник и налил кофе в пустую чашечку. Пробовать его он больше не решился, поэтому принюхался. Недаром его кофе с молоком показался ему подозрительным, но он списал это на то, что, возможно, кофе был низкого качества, что ж, не всем пить тот, который подается к Императорскому столу, как пытался поддеть его Яков… Но дело было вовсе не в качестве кофе, а в его… странности… Что же зерна поджарили на сковороде, на которой до этого жарили… рыбу… на машинном масле? — Аня, а кто кофейные зерна поджаривал? Марфа? Она что, совсем зрение и ум потеряла, не видела, что творит? — вспылил он. — Нет, Марфа кофе даже не трогала, — заступилась за прислугу Анна. — Кофе был обжарен и смолот еще в лавке. — Анна, отнеси это… нечто обратно в лавку. Нет, я сам отнесу. Ты мне в саквояж положи. — Я вам из Петербурга кофе пришлю, какой сам пью, — пообещал Ливен. — Не нужно. В Затонске можно купить довольно хороший кофе, в той лавке, откуда этот. Надо узнать, не вся ли поставка такая. Или, может, при жарке что-то напортачили… И доктору Милцу на анализ дать, вдруг там и правда отрава какая, — решил начальник следственного управления. — Да, не помешает, а то всякое бывает, — согласился заместитель начальника охраны Государя. — А лавка уже открылась? — Да, она рано открывается. — Она далеко от участка? — Нет, и мы будем мимо нее проходить. — Вот и зайдем туда… поговорить с лавочником, — по лицу Его Сиятельства было понятно, что мерзкий кофе его очень огорчил, и разговор с лавочником будет не из приятных. За неимением хорошего кофе хмурившийся Ливен все же выпил опостылевшего, но качественного чая. Уходя с племянником в полицейское управление, он пообещал Анне, что обязательно заглянет к ней перед отъездом в Петербург. По пути в участок Штольман показал на вывеску:  — Вот эта лавка. — Замечательно, — сказал Ливен с ухмылкой. — Ты что задумал? — Я? Ничего особенного… Штольман хмыкнул. Ливен с таким выражением лица да ничего? — Ваша Милость, Ваше Сиятельство! — узнал по газетной статье лавочник родственника Штольмана. — Какая честь! Чего изволите? — Это у Вас куплено, господин Потапов? — Штольман вытащил из саквояжа бумажный пакет с банкой. — У меня, Анна Викторовна с Марфой Федоровной покупали. Новый кофей, на днях мешок открыл. Я им первым продал, как только обжарил. Знатный, видать, раз пришли за ним, пока не раскупили. Говорят, такого даже в столице не сыскать, из Индии привезли. — Любезный, ты издеваться вздумал? Над князем? — спросил Ливен ледяным тоном. — Почему, издеваться, Ваше Сиятельство? — не понял Потапов. — Потому что это не кофе, а отрава. Ты что же надумал князя отравить? — тем же тоном спросил князь Ливен. — Ой, Ваше Сиятельство, ну и шутник Вы! — махнул рукой лавочник. — Как же это кофием-то можно отравить? — Таким как у тебя можно. Господин Штольман сейчас здесь не в качестве покупателя, а в качестве начальника следственного отделения. Он уже дело об отравлении завел. — Дело об отравлении? — побледнел лавочник. — Кого все же отравили? — Меня. Чудом выжил… А, может, это не просто отравление было, а покушение на убийство? Как Вы считаете, Яков Платонович? Штольман понял, что рассерженный Павел решил «поиграть» в князя и попросту попугать лавочника, испортившего ему утро. Подыграть ему что ли? А то вкус этого заморского кофе у него самого до сих пор стоит во рту, даже чай не помог. Может, стоило хлебнуть коньяку, чтоб от него избавиться? — Ну это следствие покажет. Доктор Милц сделает экспертизу, там видно будет. Лавочник, который был размерами с хорошего медведя, как-то весь съежился: — Вы меня арестовать пришли, господин Штольман? — Пока нет, экспертиза же еще не готова. Вдруг, случайное отравление? Непреднамеренное? — Да как же я преднамеренно-то бы решил Его Сиятельство отравить, если я даже не знал, что он в Затонске? — задал логичный вопрос Потапов. — Значит, отравить ты хотел начальника следственного отделения с супругой, — сказал князь. — А я оказался случайной жертвой… — Господин следователь… за отравление князя каторга… или виселица? — Как суд решит, — Штольман повернулся к Павлу и почти незаметно покачал головой — их представление зашло слишком далеко. Ливен и сам уже понял это. — Ну так, может, Вы, Михаил Иванович, и не виноваты вовсе, и Вас подставили? — Знамо дело подставили… Только кому это надо? Разве что Терентьеву. Мы с ним на днях повздорили, чуть до драки дело не дошло. — А по какому поводу? — Так по поводу товаров. Он как и я для своей лавки купил много чего у одного купца в соседнем уезде. Этот купец склад продавать надумал, часть товаров на других складах разместил, а остатки продал Терентьеву и мне. Товары были в основном из Твери, да кое-что из Москвы, только кофей и специи из Индии. А тут я зашел к Терентьеву, а у него некоторые товары оказались с другими ярлыками, якобы они из-за границы, ну и цены соответственно намного выше. Я ему сказал, что это жульничество. А он сказал, что если у меня мозгов не хватает стоящий товар по хорошей цене продавать, то я должен пенять только на свое слабоумие. Мол, если ума нет, нечего вообще в коммерцию лезть, а в чужие дела тем более. Я тогда, честно скажу, вспылил. — А что ж сами такие ярлыки не наклеили? — поинтересовался следователь. — Да как можно? У меня лавка и так не самая дешевая, Вам, Ваша Милость, это и самому известно, но товары в ней качественные, и покупатели знают, за то платят. Покупатели в основном постоянные, много из мещан, из дворян, при должностях. Вон, госпожа Миронова уже сколько лет у меня покупает, теперь вот и Анна Викторовна. Госпожа Трегубова с дочерьми, госпожа Никитина, жена председателя Дворянского Собрания заходят… У всех их мужья такого высокого положения да при таких должностях. Кто же таких покупателей потерять захочет из-за пары целковых, да еще неприятности себе нажить? А Терентьев мне тогда сказал, что покупателей всегда потерять можно, и даже скорее, чем я себе это представляю… Ну я думал, что он переманить их к себе хочет. Ну, например, те самые якобы заграничные товары предложить по низкой цене… Я сказал, что если он будет их дурить, то расскажу про его махинации. Он тогда сказал, что мне лучше заткнуться, пока самого за махинации не прижали. И толкнул меня со все силы, что я головой о дверной косяк ударился. Хотел тоже ему навалять да сдержался. Я ведь если ударю, и прибить могу… — Значит, Вы думаете, что это Терентьев Ваш кофе испортил? Диверсию устроил? — Ну я этого не утверждаю, только ни про кого другого подумать не могу. — Ну так после Вашей ссоры он же первый на подозрении. — Не знаю, никто другой на ум не приходит… А сам я точно никакой отравы в кофе не подсыпал. Ефимке, помощнику своему, я кофей обжаривать не доверяю, сам это делаю, уже несколько лет, навострился, так сказать, да и жаровня у меня хорошая, поэтому у меня и покупают. — А почему именно кофе испортили? — Так потому что его у меня в зажиточные дома покупают. Как раз в те, про которые я Вам и говорил, ну и в другие тоже… Все его хвалят, никто никогда не жаловался… до Вас… — Пойдемте, покажете жаровню. Еще мне нужно мешок с кофе увидеть и ту емкость, в которой был обжаренный кофе, что Вы продали Анне Викторовне. — Ну мешок с зеленым кофе в складской. А банка с обжаренным кофе эта, — снял лавочник с полки приличного размера емкость. — Я много за раз не обжариваю, ни к чему это, так, несколько фунтов. Я и нового кофе продал-то всего ничего. У меня до сегодняшнего дня еще прежний был, его в основном и брали. Штольман открыл банку, понюхал и протянул Ливену: — Что скажешь? — Да, те же запахи, что и в кофе у вас дома, — сделал заключение Павел Александрович, вдохнув кофейный аромат с примесью посторонних запахов. — Мне тоже так показалось. Потапов провел господ в комнатку, где стояла жаровня, в соседней с ней же был мешок с кофе, мешки с сахаром и чаем. Жаровня подозрительных запахов не имела, зеленый кофе в мешке тоже. Значит, что-то добавили в уже обжаренный кофе. — Вы кофе оставляли без присмотра? — Когда обжаривал, конечно, нет, его же постоянно надо перемешивать. А после того, как на подносы пересыпал, он стоял тут в комнате какое-то время, чтоб остыл. — А подносы где? — спросил князь. — Так вот они, в буфете, — Потапов достал из нижнего ящика массивного шкафа два подноса. Ливен принюхался: — Хоть подносы и помыли, но запах полностью не исчез. — Ваше Сиятельство, Вы думаете, за то время, пока кофей на подносах остывал, кто-то и напакостил? — Ну пока я другого варианта не вижу, если только ты сам этого не сделал. — Как можно, Ваше Сиятельство, я бы никогда… Я же сам себе не враг… Торговлю свою так подорвать или, чего хуже, в каталажку отправиться… — В эту комнату мог кто-то чужой зайти? — спросил Штольман. Лавочник подумал: — Мог, задняя дверь днем не запирается. Можно со двора прошмыгнуть. — И в какое время Вы кофе без надзора оставили? — Обжаривал я его в субботу утром, пока покупателей было немного, и Ефимка ими занимался. И кофей стоял здесь, может, с час, с девяти до десяти. А потом как раз Анна Викторовна с Марфой Федоровной пришли. — А еще кому-то ты его продал? — Г-госпоже Т-трегубовой, — прозаикался Потапов. — Она сказала, что у них кофей заканчивается, и она этот на пробу возьмет, всего полфунта. — Молись, чтоб Трегубовы этот кофе пока не попробовали, а то как бы тебя еще и в отравлении полицмейстера не заподозрили, — посоветовал князь. — Батюшки! Ваше Сиятельство, неужто господин полицмейстер может такое подумать? — Ну если я подумал, отчего же ему не подумать? — Ваше Сиятельство, я очень извиняюсь, что так получилось… Впервые со мной такое… недоразумение. — Недоразумение?! — поднял бровь князь Ливен. — Оплошность. Ошибка. Халатность. Провинность. Проступок… — стал перечислять определения для своей вины лавочник. — Преступная халатность, — вынес свой вердикт Его Сиятельство. — А сколько за это… дают? — Это суд решает, если дойдет до него, конечно… — А можно как-то… не доводить? — Ну я-то не собираюсь на тебя жалобу подавать, хотя стоило бы… А вот Трегубовы… — Сейчас же Ефимку пошлю к Трегубовым с кофеем, своим, из дома. У меня дома небольшой запас есть. А как он обратно прибежит, сразу же новый обжарю, сам попробую, и Вам, Ваша Милость, домой его отправлю… А Вам, Ваше Сиятельство, в гостиницу или куда прикажете. — Я уже уезжаю в Петербург. Ты Штольманам так обжарь как себе самому. — Непременно, не извольте беспокоиться. — А старый кофе у Вас есть? — на всякий случай спросил Штольман. — Нет, весь закончился, поэтому я у того купца его и купил. — А сами-то ты разве ничего не чувствовали, когда его в банку перекладывали? — Так простыл я, хоть рыбьим жиром кофей бы намазали, не учуял бы… Хотя на вкус, конечно, бы распознал, что… неправильный кофей… Но вот впервые сам не сварил попробовать и так попался… — Банку у Вас я сейчас заберу, чтоб дать доктору Милцу для анализа. А Вас я сегодня позже жду в управлении… для дачи показаний… — Непременно приду. Вот, — лавочник отдал следователю банку, которую поставил в большой бумажный пакет. — Ты же дела заводить не будешь? — спросил Павел, когда они вышли на улицу. — А о чем его заводить? О вредительстве? О попытке отравления или преднамеренного причинения вреда здоровью? Мы ведь этот кофе по сути даже и не пили, надеюсь, Трегубовы тоже… А вот если б Потапов его четырем-пяти покупателям успел продать, а у них дома несколько человек его пили, наверное, какие-то меры принимать бы пришлось. Мы ведь еще не знаем, что в этот кофе подмешали… Но найти паразита, кто это сделал, конечно, нужно. — Думаешь, это Третьяков? — Пока не знаю. Алиби надо проверять, — сказал следователь Штольман. Около управления Ливен сказал: — Яков, я сначала зайду к Трегубову, а потом к тебе. Дежурный, не тот что накануне, вытянулся в приветствии начальника следственного отделения и князя. — Ваше Сиятельство! Ваше Высокблагродие! — Вольно! — скомандовал подполковник, который был чином ниже своего племянника, и к тому же не в мундире, а в щегольском цивильном костюме. — Господин полицмейстер один? Я его не побеспокою? — Один, Ваше Сиятельство. Ливен постучал в дверь кабинета начальника Затонского управления полиции и зашел. — Господин полковник, решил еще раз заглянуть к Вам. — Проходите, Ваше Сиятельство. Чаю? — Нет, благодарю. — Коньяку? — С утра не употребляю. А вот Вам принес, — князь вытащил из саквояжа бутылку, взятую из ресторана накануне. Лучше он отдаст ее Трегубову, чем у него будет… соблазн хлебнуть из нее по пути в Петербург. Хотя вроде бы причины для этого нет… пока… — По какому поводу? — Без повода, просто решил преподнести Вам, полковник, маленький презент. Такой всегда пригодится. На Вашей нервной должности. — Это так, — вздохнул Трегубов, — что ни день, то нервы. То одно, то другое… Дома-то, конечно, я стараюсь не злоупотреблять, все же супруга с дочерьми. Чай да кофе в основном… А коньяк в Дворянском Собрании ну и иногда на службе. Сами понимаете… — Насчет кофе. Вы новый кофе еще не пробовали, тот, что из Индии? — Нет, а что? Вы, Вы откуда знаете, что моя жена на днях новый кофе купила? — подозрительно посмотрел полицмейстер на заместителя начальника охраны Государя. Неужели его считают неблагонадежным… как Симакова… и следят за ним… А Ливен таким образом… предупреждает его об этом? — Совершенно случайно узнал. Анна Викторовна купила этот кофе, сварила его нам утром. У кофе очень странный отвратительный вкус. Нет, не пережаренный или пережженный, а подозрительный. Мы с племянником сразу же пошли в лавку, а лавочник сказал, что кроме Анны Викторовны продал его только Вашей супруге. — Странный вкус, Ваше Сиятельство? И продали его только в дом начальника следственного отделения и полицмейстера? Это что… диверсия? — Ну я бы так утверждать не стал. Что именно вашим женам этот кофе был продан, думаю, не более чем совпадение… А вот какова цель этого злодеяния — это, думаю, выяснить надо… Яков Платонович решил этим заняться… — Правильно. А только вкус у кофе подозрительный или же… последствия после него какие-то были? Вдруг, отраву подсыпали? — Ну я всего глоток сделал, последствий никаких… пока… Но проверить, что подмешали, нужно… на всякий случай. — А кто подмешал? Лавочник? — Ну ему-то это зачем? Тот, кто или на него зуб имеет, или на кого-то из его покупателей. — На Штольмана? На меня? — снова предположил полковник. — Не обязательно. Там ведь покупателей целый список. Говорят, и председатель Дворянского Собрания из этой лавки кофе пьет. — Господи, этого еще не хватало! Может, открыть бутылку, Ваше Сиятельство? — Как хотите. Но я не буду. Мне еще кое-что нужно обсудить с Яковом Платоновичем. Это семейное, но я не хотел об этом говорить дома. Вы ведь позволите его ненадолго отвлечь? — Так хоть надолго. Если уж что-то чрезвычайное случится, то, конечно, придется Ваш разговор прервать, а так, беседуйте сколько угодно. Я же понимаю, что Вы с ним видитесь редко. А при женщинах не обо всем и поговоришь… — Как Вы меня понимаете, господин полковник. Всем бы иметь такое начальство как моему племяннику, да не всем так везет, — подольстил полицмейстеру Ливен.