Только сердце подскажет

Когда Анна ушла к Якову, Павел налил себе еще одну чашку чая, на этот раз еще крепче, чем сделала ему Анна. Снял пиджак, галстук и жилет. Убрал со стола, вымыл и вытер чашки, не разбив ни одной. Он усмехнулся, зачем он платит Марфе жалование, если моет посуду в доме Якова и Анны сам… Выгнал из себя еще часть хмеля, умывшись холодной водой. Постелил себе, разделся до белья — он бы не делал этого, так как был почти уверен, что ночью Анна придет проверить, не ушел ли он, но утром просить Анну гладить ему мятые брюки он бы не решился. Позже сквозь дрему он почувствовал, что к нему подошли. Он знал, что это была Анна… по родному запаху. Его чувствительный нос уловил, что теперь к ее запаху примешивался запах мужчины и запах любви… Значит, Яков с Анной не поссорились. Яков, хоть и бешено ревновал, не стал устраивать сцен, и они с Анной насладились плотской любовью, как он очень надеялся… Анна поправила на нем простыню, которая немного сползла. Он улыбнулся ее заботе… и тому, что у нее с Яковом все хорошо… и проспал до утра… впервые спокойным глубоким сном с того времени, как он не мог найти себе места перед ее отъездом и после него… Утро у него началось в домашних хлопотах. Он поставил самовар, накрыл на стол, затем перелил кипяток в бульотку, заварил чай и взял для себя керамическую чашку из набора, который купил для Анны в дорогу. Он попросил лавочника в Царском Селе, чтоб для него нарисовали на посуде звезды и луну, поскольку Анне понравился морской пейзаж, на котором корабль был запечатлен на фоне ночного неба. Скромный набор стоял в буфете рядом с более дорогой фарфоровой посудой, значит, хозяева им не побрезговали. Чай из темно-синей чашки со звездами показался ему таким же вкусным как из той, что была из сервиза «Времена года», что он получил от Лизы — для него самого и кого-то еще, кто, как она надеялась, станет для него дорогим человеком… Ливен освежился в маленькой ванной, в очередной раз отдавая должное русской смекалке — кто-то догадался приспособить вместо ванны большое корыто. Но и такая неказистая ванна была огромным преимуществом дома, где жили Яков с Анной. Не нужно было носить воду, а можно было просто открыть кран и помыться — если, конечно, на улице лето, и вода в водопроводе не ледяная. Бриться в маленькой темной комнатке он не решился, пришлось делать это в кухне, где было гораздо больше света и места. Он надел чистую белоснежную рубашку. Уже было время голубкам вставать, иначе Штольман мог опознать на службу. Он подошел к двери спальни Якова и Анны и услышал еще одно подтверждение тому, что у Анны с Яковом все благополучно. Это радовало его сердце. Пусть еще помилуются, как сказал бы Саша. Работа не волк, в лес не убежит… Сам попил чая с печеньем, прочел в «Затонском Телеграфе» статью про Его Сиятельство князя Ливена и его племянника, а также местные новости… С улыбкой посмотрел на свой снимок с Яковом на пианино и на портрет Дмитрия, Катеньки и маленького Якова… Взял с пианино молитвенник Ливенов и раскрыл его. Из книги выпал конверт. Словно предчувствуя что-то нехорошее, он вытащил из него листок бумаги, на котором как и на конверте старческим почерком было написано «Избавим город от скверны». Внутренне чутье, развившееся у него за много лет его особой службы, сказало ему о том, что это отнюдь не шутка. Он положил конверт в тайное отделение своего саквояжа. И пошел поднимать Якова. Вряд ли полковник Трегубов обрадуется, если начальник следственного отделения настолько припозднится. Хотя если Штольман придет вместе с дядей князем, он и рта раскрыть не посмеет… Ливен постучал в дверь, за которой уже было тихо: — Ваша Милость, Яков Дмитриевич, вставайте, а то на службу опоздаете. Я для Вас чай сделал и воды согрел. Из-за двери послышался смех. Через несколько секунд из спальни вышел Яков — в такой же клетчатой пижаме как у него самого. Счастливый, даже скорее светившийся от счастья Яков. При виде его, Павел улыбнулся. — Чему ты улыбаешься? — Ну во-первых, приятно посмотреть на мужчину, у которого с женой счастливая жизнь… А во-вторых, у меня точно такая же пижама. Пижама, которая была и у него самого, напомнила ему, как ночью, когда нашли тело садовника, Анна пришла к нему в кабинет, а он уже лег спать в примыкавшей к нему спаленке. Анна увидела на узкой холостяцкой кровати мужчину в знакомой пижаме и приняла его за Якова. Тогда она попросила его не говорить Якову о том, что она приходила к нему в комнаты ночью, он пообещал это, в свою очередь взяв с нее слово, что она не расскажет Якову о том, что он приносил ее на руках в ее спальню… Они с Анной подтрунивали друг над другом, и не только тогда, и это ему нравилось… — Ваша Милость, Яков Дмитриевич, — продолжил в том же духе, что и прежде Ливен. — Извините, что от Ваших важных занятий оторвал, только уже девятый час, а Вы все еще в постели… — Сколько?! — с лица Штольмана сползла счастливая улыбка. — Должно быть, часы в спальне остановились… — Да не смотрел ты на часы, не до этого тебе было. Ты на жену свою смотрел, как она прекрасна, когда Вы… возносились на небеса на крыльях любви… — чуть усмехнулся Павел в коридоре по пути на кухню. Штольман еще ночью, после того, как разделил с Анной любовное блаженство, и она заснула в его объятьях, думал о том, что сказал ему Павел… что Анна стала ему очень дорога… Он представлял, что Анна не просто нравилась Павлу… а что он был к ней неравнодушен, что бы он ни говорил… Ревновал ли он сам? Безмерно… безумно… неистово… не мог не ревновать… И Павел тоже должен был ревновать, он ведь догадывался, что у них с Анной происходило в спальне… Не дурак ведь, чтоб не догадываться… с его-то богатым опытом с женщинами… Но сам он не мог понять Павла… Какой же мужчина не станет ревновать, если женщина, которая ему небезразлична, с другим? Но Павел не выглядел хмурым или рассерженным, наоборот, казалось, что он был… доволен? Может, ревновал, но просто умел держать себя в руках… в отличии от него самого? Или действительно не ревновал? Вопрос слетел с его языка до того, как он понял, что задал его вслух, а не про себя: — Неужели ты не ревнуешь? «Снова да ладом… Сколько еще раз он это спросит?» — мысленно покачал головой Ливен. — Почему я должен ревновать? У меня нет никакой ревности. Ты — муж Анны, я хочу, чтоб она была счастлива с тобой в целом… и как с мужчиной в частности… Чтоб вы с ней были счастливы. Во всем. — А ты? — Что я? — Ты сам? — Я счастлив, когда счастлива она… Яков, не стоит больше спрашивать об этом… Другого ответа ты от меня не услышишь. Яков повернулся к Павлу, и взгляд одних зелено-голубых глаз через такие же снова постарался проникнуть глубоко в душу. — Павел… Бог мой, Павел, да ты же… ты же ведь… — только и смог пробормотать он. — Яков, пожалуйста, не воображай того, чего нет. Прошу тебя. — И что же тогда есть? — Я не знаю. Со мной такого никогда не было… — Ты сказал, хотя и не об этом, что… сердце подскажет… Разве оно тебе не подсказывает? — отважился спросить Яков. — Нет, — ответил Ливен, не будучи уверенным, сказал ли он правду или слукавил. — Но я не увлечен Анной и не влюблен в нее, это точно, — в этом он Якову определенно не солгал, влюбленности по отношению к Анне у него не было… и желания обладать ей тоже… — Не влюблен? — Штольман был озадачен. — Нет, не влюблен. Я тебя не обманываю. Уж влюбленность и влечение к женщине я определить могу… А этого у меня к Анне нет… Поэтому не надо ревновать, я очень тебя прошу, Пожалуйста, сделай ее счастливой и будь счастлив с ней сам… Больше мне ничего не нужно… — Ничего? — снова удивился Яков. — Ничего. Ни-че-го. — Павел, ты… дурак? Как такое может быть? — Назови меня как хочешь. Хоть дураком, хоть еще как… Но я с тобой абсолютно честен… И давай не будем больше об этом… — Хорошо, не будем. Я хотел спросить тебя еще вчера. Анна привезла от тебя много подарков. Недешевых. — Да, я могу позволить себе делать подобные подарки. И я не покупаю подарками расположение к себе и… другое… если ты об этом… — Нет, не об этом… Да и Анна не из таких, чтоб купиться на подарки… Она сказала, что ювелирный набор принадлежал Ливенам. — Да, и что? — Кому именно? — А какое это имеет значение? — Я хотел бы знать. — Хорошо, гарнитур с опалами был Лизы, моей покойной жены. — Ты отдал Анне то, что носила Лиза?! Да ты в своем уме?! — Не понимаю, что в этом такого. Я подарил его Лизе когда-то сам… И никто после этого эти украшения не надевал, ни одна женщина. У меня нет и не будет больше жены, нет дочери, которые могли бы их носить. Но есть Анна, которая, как я честно сказал тебе, стала для меня дорогим человеком. Именно поэтому я и подарил ей эти украшения. — А Анне ты об этом сказал? — Да, сказал, сразу же. Почему я должен был это скрывать? — И что она? — Она поняла, что это был подарок от чистого сердца. Больше ничего… Яков, со временем я отдам или буду давать на время Анне и другие фамильные драгоценности… И скажу сразу, я собираюсь покупать ей и платья для балов, и наряды… — Наряды, полагаю, от Мадам Дезире? — полез на рожон Штольман, которому ревность все же не давала покоя. — И от Мадам Дезире, почему бы нет? — Боюсь даже представить, какие, — не смог удержаться от язвительного высказывания Яков. — Такие, какие будут способствовать… проявлению твоей пылкости в спальне… Для этого я буду рад скупить весь ее ассортимент… — не остался в долгу Ливен. — Мне-то самому такого не требуется… чтоб ублажить женщину… Яков уставился на Павла, он не ожидал от него подобного ответа. — Что ты на меня так смотришь? За что боролся, на то и напоролся. Или ты думал, я позволю тебе подобные намеки в отношении Анны? Так вот, не позволю! Никогда! И даже если бы я и купил для Анны наряд у Мадам Дезире, то сделал бы это вовсе не для того, чтоб она щеголяла в нем передо мной. А чтоб тебе, идиоту, было приятно видеть ее в том, что… радует глаз… — Прости. Я сказал, не подумав. — Нет, Яков, ты сказал, как раз подумав. Точнее, все время думая об этом… Я могу говорить тебе сколько угодно, что для таких дум нет причины, и что ни к чему хорошему это не приведет, что этим ты себя только взвинчиваешь… Но будет ли в этом смысл? Ты же вбил себе в голову… И теперь тебе на этой голове хоть кол теши, от этого, похоже, уже ничего не изменится… А я так наделся… Видимо, я и правда, как ты и сказал, дурак, наивный дурак, — грустно произнес Павел. — Павел, пожалуйста, не считай, что я думаю о тебе плохо… о том, что ты способен… на дурное… Просто мне пока непросто… все это принять… Для меня это было… слишком неожиданно… Мне нужно время… привыкнуть… — Яков, я тебя понимаю, понимаю даже больше, чем ты можешь себе это представить… Мне ведь тоже нужно время привыкнуть… Научиться с этим жить… — С чем? — С тем, что ее нет рядом. — Не с тобой вместе? — уточнил Штольман. — Нет, именно рядом. Это с тобой она — вместе… всегда, а со мной — только рядом… иногда… В этом вся и суть… Обещай мне, что ты не обидишь Анну. Даже если тебе в голову придут какие-то… глупости… — Не обижу. — Ты бриться собираешься, а то вода стынет. Штольман в нерешительности встал перед большой миской с горячей водой. — Я обычно бреюсь здесь в кухне, здесь больше света, — он снял с буфета зеркало и поставил на стол. — Я тоже здесь брился. Я могу выйти, если стесняю тебя. — Не нужно. Вспомню былые времена в Училище правоведения, где не было никакого уединения… — И не говори, как и в корпусе. — А в каком корпусе ты, кстати, учился? Я так и не знаю. — В пажеском, — В том самом пажеском? — уточнил Яков Платонович. — Другого нет. И что в этом такого? Я все же князь. — Тебя туда определил отец? — Нет, на этом настоял Дмитрий. Отец считал, что для подобного заведения у меня недостаточно ума и характера. — У тебя недостаточно ума и характера?! — пришел в изумление Яков. — Неужели твой собственный отец знал тебя так плохо? У тебя недюжинный ум, а характера тебе уж точно не занимать. — Спасибо за комплименты, — улыбнулся Ливен. — Да, Александр Николаевич знал меня плохо да и, собственно говоря, никогда не пытался узнать. Ему это было не нужно. — Да уж, — вздохнул Яков и скинул пижамную куртку. Павел Александрович посмотрел на его плечо: — Дуэль с Разумовским? — Да. — Тебе повезло. — Наверное… — Яков повернулся к Павлу. — Это был не вопрос, а утверждение. Я знал одного человека, который когда-то стрелялся с Разумовским. Знал — именно в прошедшем времени… — Павел, про ту мою дуэль… То, что было в дневнике Дмитрия Александровича… То, что он за меня кого-то просил… Ты знаешь, кто это был? — Наверняка не знаю. Могу только предполагать. — И кто же? — Этого я тебе сказать не могу. — Он связан с Варфоломеевым? — спросил Штольман. — Кто знает… может быть… Как я уже сказал, у меня только догадки… — Только ли догадки? — Да. — Догадливый ты наш… — с ехидцей произнес Яков Платонович. — Яков, чего ты от меня хочешь? — Узнать кое-что. Ваше Сиятельство, скажите, в каком Вы действительно чине и по какому ведомству служите? — Штольман пристально посмотрел на Ливена. — А вот этого Вам, господин коллежский советник, знать не положено, ни чином, ни должностью не вышли, — усмехнулся тот. — Вот как? — Вот так. Ну а если бы я сказал, что я — действительный статский советник? — на лице Ливена все еще была ухмылка. — А, может, даже тайный? — Тайный тайный советник? Я бы не особо удивился, — серьезно сказал Яков. — Хотя раньше я больше все же бы подумал, что статский советник. — Всего лишь статский? Невысокого же Вы обо мне мнения, даже обидно, — картинно покачал Павел Александрович головой. — Яков, у меня один чин — подполковник… — Не всякого подполковника до обморока боится адмирал в должности министра… И не всякого министра после его визита отправляют в отставку, — Штольман решил посмотреть на реакцию Ливена. — А, ты о Посьете, — будничным тоном произнес Павел. — Так он сам подал в отставку. Я тут не при чем. Я таких решений не принимаю. — Ты только делишься своим мнением… доводишь его до сведения тех, кто их принимает… — Откуда у меня такие полномочия, что ты… — Например, из бумаги, в которой говорится, что то, что делает предъявитель сего, делается по моему распоряжению и на благо государства, за подписью Александр. — Яков, я приятно удивлен, что ты читаешь не только полицейские протоколы, но и романы… Но такой бумаги у меня нет. — Да неужели? — Зачем мне она? Одного нужного слова обычно бывает достаточно, — в ответ снова усмехнулся Ливен. — Яков, я только подполковник… остальное… это… — он сделал несколько движений рукой, — так… — Так?.. То есть… негласно? — Ты можешь думать, что хочешь… Я тебе ничего не говорил… Ливена разбирал смех, перед ним стоял раздетый по пояс Штольман и рассуждал о его роли в политике Империи… Он бы еще поднял эту тему в бане… когда лежали в парилке или вениками друг друга охаживали… — Яков, ты будешь наконец бриться? — Буду. Кстати, спасибо тебе за бритвенный прибор. Великолепная вещь. — Рад, что понравился тебе. — У тебя такой же? — Есть и такой, и несколько похожих. — Ты подарил мне один из своих? — У меня не было возможности купить для тебя. Так что я положил в сундучок один из тех, что были у меня про запас… Тебе подержать зеркало? — Что это ты решил мне поприслуживать? — А почему бы нет? — пожал плечами князь Ливен. — У тебя же нет камердинера… — Может, ты меня еще и побрить предложишь? — Нет, от этого уволь. Не потому что брезгую. Просто никогда не брил другого мужчину, даже таким бритвенным станком, поэтому не хочу, чтоб получилось плохо… Лучше ты сам. Штольман наконец несколькими движениями избавился от однодневной щетины, освежился и надел пижамную куртку. — Хотел спросить тебя уже давно, у тебя есть камердинер, но нет денщика, который положен тебе. Почему? — Потому что я могу позволить себе держать камердинера, и потому, что не считаю нужным иметь денщика. Я знаю, как некоторые офицеры обращаются с денщиками — как с крепостными. А денщик и высказаться права не имеет, не то что уйти от хозяина. Он ведь на военной службе, по сути как в кабале. Мне никогда не нравилось подобное, — объяснил Павел Александрович. — Слуга — это другое. Конечно, я могу выгнать слугу, если провинился, но и он может уйти от меня в любое время, это его право. — Павел, почему ты не носишь усы и бороду как другие военные? — Никогда не носил, даже когда это было привилегией офицеров. Терпеть не могу растительность на лице. Не понимаю, что в этом такого привлекательного. Или с усами и бородой мужчина, которого из-за его… бабского поведения и мужчиной-то с трудом можно назвать, сразу становится героем? Я могу понять, что бороды носят те, у кого быстро отрастает щетина да еще темная, и им, чтоб выглядеть презентабельно, нужно бриться два раза в день… У меня такой проблемы нет, поэтому борода мне ни к чему. Усы тоже не люблю, как только они начали пробиваться, сразу же стал сбривать. — А чтоб выглядеть старше в юности? — Зачем? Я был рослым юношей, да и лицо у меня детским уже не было… так что не видел в этом необходимости… — А чтоб впечатлить дам? — Ну если мужчине нечем впечатлить даму кроме бороды или усов… я могу лишь посочувствовать ему, — засмеялся Павел. — Яков, далеко не всем дамам нравится заросшие лица уж поверь мне… Я даже настоящих бакенбард никогда не имел, так чуть-чуть, в отличии от Дмитрия, вот он когда-то недолго носил бакенбарды, но очень небольшие, аккуратные. Саша, кстати, в этом в меня — тоже чисто бреется. — Ему тоже камердинер помогает? — Тоже? Ох, Яков, Яков… Какие же у тебя… шаблонные представление о жизни князей. Как будто мы сами вообще ничего не делаем… Про себя я могу сказать, что Демьян бреет меня очень редко — когда я спешу или… в общем, когда с приличного похмелья, чтоб я не порезался… Саша тоже чаще всего сам, а вот Дмитрия в последние годы брил Никифор, просто у Дмитрия рука была уже не такая твердая. — Он сейчас камердинер Саши? — Нет, Никифор сейчас живет в его имении в Лифляндии, он уже тоже в возрасте, у Саши свой, зачем ему старик? У него Марк, ему около тридцати. Никифором вышколен, мной и Демьяном научен… как князя защитить при необходимости… Ростом он где-то с меня, человек сильный и ловкий, а главное, умный и понятливый. Несмотря на возраст, знает подход к Его Сиятельству, но может и вразумить его, если нужно… — Вразумить?! Камердинер князя?! — не поверил Штольман. — Дмитрий как-то объяснил Саше, что камердинер как никто другой знает своего хозяина, знает и понимает его характер, привычки… знает его слабости… и тайны… Видит, что хозяин делает и… что делать ему бы не следовало… Но не всякий может сказать подобное Его Сиятельству, и уж тем более из прислуги… Демьян, например, мне никогда ничего не говорил, но несколько раз за все годы так смотрел… что лучше бы высказался… Высказался, как пару дней назад, когда уже был не в силах смотреть на страдания Его Сиятельства и решился на откровенность. Если б не он, князь Ливен еще не известно когда бы собрался в Затонск и так бы и мучился от тоски, неизвестности и переживаний из-за ставших близкими ему Анны и Якова. — Если Саша надумает-таки к вам приехать, то, скорее всего, прибудет вместе с Марком. Должен же Ваш брат, Ваша Милость, нанести Вам визит… Как ты смотришь на то, чтоб Александр приехал в Затонск в гости? — Я буду рад его видеть и Анна тоже. — Прекрасно… Раз уж заговорили про слуг, как тебе Марфа? — Марфа? Спасибо, что прислал. Анне хорошо в помощь. Да и компания ей какая-никакая… Сейчас Марфа уехала с Марией Тимофеевной к ее сестре. Анна разрешила ей поехать, чтоб там наряжать Марию Тимофеевну и делать ей прически. Надеюсь, ты не против? — Почему я должен быть против? Марфа теперь служит у вас. Ее хозяйка — Анна Викторовна. — Но платишь-то ей ты. — Даже если и так. Я рад, что Марфа служит в доме Ливенов, где она сейчас больше нужна, и что, как я надеюсь, ей нравится ее новое место. — Я хотел бы обсудить с тобой вопрос о ее жаловании. Я понимаю, что платить ей столько, сколько платишь ты, мы не в состоянии. Но мы могли бы платить ей часть жалования — и мне бы было спокойнее, и Анна бы больше чувствовала себя хозяйкой. А то ситуация как сейчас больше напоминает ту, что ты просто одолжил нам Марфу на время. — Под таким углом как ты я на это не смотрел, — признался Ливен. — Но у меня следующее предложение: я буду по-прежнему платить ей полное жалование, а Вы с Анной — столько, сколько платили бы местной приходящей прислуге. Лишние пара рублей Марфе не помешают. Тебя устраивает такой расклад? Но даже если нет, другого варианта я не приму. — Хорошо, — согласился Штольман. — Еще одно, Марфа купила кое-что к нам в дом, например, самовар и бульотку… мне это не нравится. — Самовар не нравится? Бульотка не из чистого серебра? Ну Вы и привереда, Ваша Милость… Даже не знаю, как Вам угодить, — театрально огорчился Ливен. — Хотите, пришлю Вам из Петербурга? — Самовар отличный. И бульотка тоже. Меня беспокоит, что Марфа заплатила за них. — Не понимаю, в чем Ваше беспокойство, господин начальник сыскного отделения. Она же заплатила, не украла… следовательно, ничего противозаконного не совершила, — попытался пошутить Павел Александрович. — Она заплатила сама, сказала, что Его Сиятельство дал ей денег. — Да, я дал ей денег. Я ей доверяю, лишнего она не потратит. — Павел, я хотел бы отдать тебе эти деньги. — Ваша Милость, Вы еще со мной за пользование каретой не рассчитались, я все жду, когда можно будет позолоту обновить… — съерничал Ливен. — Неужели ты думаешь, что я возьму с тебя деньги за самовар или еще какую домашнюю утварь? Вот я приехал к вам, пью чай из этого самовара, следовательно, тоже им пользуюсь, как и бульоткой… Или, может, ты хочешь перейти на товарно-денежные отношения? Тогда теперь мне нужно рассчитываться за каждую чашку чая как в чайной. Ну так скажи, сколько, только не забудь, что самовар и бульотка на мои деньги куплены, что самовар я сам ставил, но в то же время вчера чай мне подавала дама, а не прислуга… — Павел, прекрати! — Нет, это ты прекрати. Если Марфа купила что-то, значит, это было необходимо. Самовар — нужная вещь, к чему топить плиту да еще летом для того, чтоб попить чая? Это и неэкономно, и неудобно — для чего той же Марфе стоять в жару рядом с раскаленной плитой и мыть посуду, если самовар можно вскипятить на улице, а затем занести его в дом? — Значит, это ты о Марфе заботишься? — И о Марфе в том числе. Чужой труд нужно уважать, и если есть возможность облегчить его, это следует сделать. — Вы обо всех слугах так печетесь, Ваше Сиятельство, или Марфа заслужила Ваше особое отношение? — Каждый из моих слуг заслуживает особого отношения, и Марфа в том числе. Марфа даже больше, чем некоторые другие. — Больше, чем некоторые другие? Павел, скажи, у тебя с Марфой что-нибудь было? Она — красивая женщина, столько лет жила в твоем доме… — Ах вот ты о чем… ухмыльнулся Ливен. — Да, она жила в моем доме, но не со мной, Я в своем доме связей никогда не имел… Яков, что у тебя мысли все… вокруг да около… Анна красивая, Марфа красивая — у меня что относительно красивых женщин только одно в голове может быть? Этак ты и про Марию Тимофеевну такое же вообразишь… А что? Мария Тимофеевна, тоже хороша… когда без нервов… а уж какой была лет двадцать назад… — Мария Тимофеевна была бы определенно счастлива… — Счастлива? Счастлива что? — Слышать твои слова… А еще быть твоей тещей. Видеть в качестве своего зятя не меня, а тебя. Князь, с состоянием, красивый мужчина — о таком муже для Анны она и мечтала… — в голосе Якова Платоновича послышалась грусть. — А то, что я почти на тридцать лет старше Анны, ее бы не смутило? — Ну не смутило же ее, что Разумовский еще старше тебя… Да и ты выглядишь моложе своих лет… Ливен вздохнул: — Не понимаю я такого… Я приемлю брачный союз с такой разницей в возрасте, только если оба любят друг друга, любят настолько сильно, что разница в летах для них значения не имеет. Иначе может получиться то, что было в браке Дмитрия и Лизы, то есть ничего хорошего… Марии Тимофеевне я точно подхожу по возрасту больше, чем ее дочери… — Нужен ты ей… кроме как пофлиртовать с тобой… у нее Виктор Иванович есть. — Так я и Анне не нужен, у нее ты есть, и Марфе, у нее Демьян. — Демьян? — Да, у них уже несколько лет роман, только они это скрывают. — Почему? — Это их дело, почему… А как Мария Тимофеевна с Марфой? Не серчает? — О, она горда как никогда, сам князь прислал прислугу, из своего дома. Марфа ей как-то такую прическу сделала, так она весь Затонск обошла, везде нашла дела, чтоб показаться. Вот теперь решила перед своей сестрой и старыми знакомыми похвастаться. — О чем вы тут судачите? — Анна появилась в кухне в домашнем платье, с волосами, собранными на затылке лентой. Красивая, очаровательная девочка… Павел отметил, что не видел Анну такой в своей усадьбе в дневное время, она забирала волосы в прическу. Почти всегда подаренными им серебряными гребнями с опалами. Он видел ее с распущенными волосами, когда ей привиделся кошмар, и он прибежал успокоить ее. Но тогда, конечно, ему было не до того, чтоб рассматривать ее. Да и испуганная до смерти, она уж точно не выглядела… привлекательной… И в последнюю ночь, когда она услышала как он играл «К Анне» и спустилась в гостиную, ее волосы свободно спадали на плечи… Но она была такой грустной… как и он сам… И тогда он тоже не обратил внимания, как ей идут распущенные волосы… А сейчас впервые заметил это и подумал, сколько раз Яков развязывал или просто стягивал эту ленту, чтоб потом зарыться своими пальцами в шелк ее волос и перебирать их… Или уткнуться в них носом и вдыхать запах любимой женщины… просто держа ее в своих объятиях… По тому, как Яков смотрел на Анну, Павел догадывался, что Яков был не только страстным, но и нежным любовником… Анне несомненно повезло с таким мужчиной… Он так и сказал ей во время их откровенного разговора в последний вечер в усадьбе… — Яков сказал, что Марфа приглянулась Марии Тимофеевне, и та сделанную ей прическу демонстрировала всему Затонску. — Да, было такое, — улыбнулась Анна. — Павел, спасибо тебе огромное, что отправил к нам Марфу… — затем посмотрела на буфет: — Ты что же правда вчера посуду вымыл? — Я же тебе обещал. Анна покачала головой. — Аня, а зачем нам Марфа, если у нас есть Павел? Посуду моет, чай заваривает, самовар ставит… Ваше Сиятельство, Вы, может, и готовить умеете? И стирать? И гладить? — хотел подзавести родственника Яков. — Я много что умею. Если была бы необходимость, мог бы что-то и постирать, дело нехитрое, как и погладить рубашку, например, за сюртук бы я, конечно не взялся… Приготовить что-то… простенькое — тоже ума много не надо… Другое дело, что у меня такой надобности нет, у меня есть камердинер, прачка, повар… Но если б в какой-то момент их рядом не оказалось, да и другой прислуги не было, можешь поверить, я не ходил бы грязным и голодным… А почему это тебя интересует? — Да так… — Яков, неужели когда Анна уехала, тебе Мария Тимофеевна рубашки гладила? — Откуда ты знаешь? — Просто предположил. Что, попал в цель? — Попал, — согласился Яков Платонович. — Она тебя, думаю, еще и кормила. Пирогами небось снабжала, чтоб в участке не голодал… — Откуда… — Оттуда, что мне самому она в дорогу дала пирог, если помнишь. Всем бы такую тещу как у тебя! Я пойду посижу на скамье, пока ты собираешься. Потом присоединюсь к Вам за столом.