Только сердце подскажет

— Аня, после нашего разговора в усадьбе я задумался над тем, что ты спросила, почему я считаю свои отношения с Амели не любовью, а влюбленностью. Я тогда ответил что-то вроде того, что раз не боролся за свои чувства, значит, они были не настолько сильные, не любовь, а только влюбленность. А потом поразмыслил — ты была права, назвав мои чувства любовью. Это была моя первая любовь, настоящая любовь, просто тогда я умел любить только так... и по молодости не имел опыта отстаивать свою любовь… Воспоминания о просто влюбленности… не были бы так дороги моему сердцу… Анюшка, ты была абсолютно права. Ты разобралась в моих чувствах лучше, чем я сам… Я благодарен тебе за это, девочка моя… — Павел переложил книгу, подвинулся ближе к Анне и поцеловал ей ладонь. — Ты интересовался ее жизнью… после? В прошлый раз ты сказал, что Амели полюбила детей мужа и его самого, а потом у них родился сын… — Мне не нужно было интересоваться этим специально. Я состоял в переписке с ее братом Николя, моим другом. Он очень сожалел, что мы расстались. Кроме того, Васильевы вращаются в обществе, я бы все равно услышал о них от каких-нибудь общих знакомых, даже если бы Николя не писал мне о ней. Муж Амели хоть сам и из нетитулованной ветви семьи, но приходится каким-то родственником графам Васильевым, сейчас он тайный советник. — Его зовут Александр Александрович? — спросила Анна, уже предполагая, что ответит Павел. — Да, Сан Саныч. — Я видела его один раз в Петербурге… и один до этого — в Затонске… Но это секрет. — Понимаю. Не хочешь, не говори. Хотя для меня одной тайной больше, одной меньше… — ухмыльнулся Ливен. Тайной роль Васильева в истории со Штольманом и Анной для него уже не была — Яков сам рассказал ему об этом. — Павел, это он нашел раненого Штольмана и выходил его вместе со своим слугой… И это он помог организовать наше с Яковом венчание… — Да? Ну что ж, получается, что он увел у одного Ливена возможную будущую невесту, но поспособствовал браку другого Ливена, — усмехнулся Павел. — Аня, Сан Саныч — замечательный человек, порядочный и добросердечный. Если, как ты говоришь, он нашел раненого Штольмана, он не мог его бросить. И не мог отказать ему в просьбе помочь вам обвенчаться. Павлик — такой же порядочный и участливый человек, как отец, ну и как мать, впрочем, и старшие дети тоже. — Павлик? — переспросила Анна. — Да, Павлик, Поль, Павел Александрович, — улыбка коснулась губ Ливена. — Паули, не может быть… — Анюшка, может… — еще раз улыбнулся Павел. — Амели назвала своего сына в честь тебя? — Ну этого я утверждать не могу, могу только предполагать… Хотя сколько мальчиков называют по святцам в честь святого Павла, это не такое уж редкое имя. — Павел, ты думал, что если бы Вы с Амели не расстались, он… мог бы быть твоим сыном? — Думал, — признался Ливен. — Два раза. Один, когда я узнал, что он родился, тогда я был… подавлен… ты сама знаешь, почему… Второй, когда он появился в охране Государя, тогда я порадовался, что сын Амели будет служить вместе со мной. — Что?! Он служит в охране Императора? — А что здесь такого? Он — прекрасный молодой офицер. Охрана Государя — достойная служба, — сказал Ливен, думая о том, что он присматривался к Павлу Васильеву, чтоб, по возможности, забрать его из-под начала Варфоломеева — для выполнения… особых поручений. — Мой собственный сын по моим стопам пойти не мог. А сын моей бывшей возлюбленной, как видишь, пошел. И мне это очень приятно. — Он похож на Амели? — Ты о том, не слишком ли он похож на нее, чтоб это могло ранить мне сердце? Анна кивнула. — Павел похож на обоих родителей. Глаза матери, улыбка тоже ее, светлые волосы и высокая статная фигура в отца. Мне кажется, на Васильева в целом он все же похож больше. Как Саша больше похож на меня, чем на Лизу… Владислав, старший сын, он весь в отца, а Лариса похожа… на Амели. — Как так? Амели ведь ей не родная мать. — Родная мать Ларисы была примерно того же типа внешности — миниатюрная брюнетка с карими глазами. Амели была ее подругой, Александра Васильева она знала как мужа подруги, но близко они не общались, встречались несколько раз мельком. Но она знала, что он добрый человек и отличный семьянин. Такой мужчина даже с двумя малышами долго бы во вдовцах не задержался. Прибрала бы к рукам какая-нибудь дама. Только вот стала бы она его детям любящей матерью как Амели… — И Амели пошла… к овдовевшему мужу подруги предложить ему себя в качестве матери его детей и его жены? — Да. И он согласился на ней жениться. — Их дети считают ее своей матерью? — Они относятся к ней как к родной матери и называют матушка. Все трое замечательные ребята. Владислав — ему чуть за тридцать, холост, чиновник как и отец. Лариса года на два моложе его, она замужем, у нее, насколько я знаю, две дочки. — Значит, Амели уже бабушка? — А чему ты удивляешься? Ей пятьдесят пять, бабушкой она стала лет в пятьдесят. — Она до сих пор красива? — Она до сих пор прекрасна. И до сих пор такой же милый и душевный человек. Я вас как-нибудь познакомлю. — Познакомишь? — с удивлением посмотрела Анна на Павла. — Да, мы же с ней были не только любовниками, но и друзьями… А через несколько лет после расставания возобновили наше знакомство. После свадьбы они с мужем несколько лет жили в Москве, там и родился Павлик, а вернулись в Петербург, когда ему было года два-три… В то время я уже был знаком с Лизой… и у меня были к ней чувства… тайные, конечно… но, думаю, именно поэтому возобновление приятельства с бывшей пассией не было болезненным. — Амели и Лиза… были знакомы? — Видели друг друга в свете несколько раз, только и всего. То, что Амели была когда-то моей любовницей, Лиза не знала. А вот то, что я был неравнодушен к Лизе, Амели, похоже, поняла… — Что?! — Вероятно, она заметила, как я тайком смотрел на Лизу… и ей это напомнило, как я смотрел на нее саму… Она сказала, что ей жаль девочку, которую просватали за моего старшего брата… что со мной Елизавете Алексеевне было бы лучше… — Прямо так и сказала?! — не поверила Анна. — Да, так и сказала… Я думаю, Амели хотела, чтоб я тоже был счастлив и чтоб у меня была семья — как у нее со своим мужем… — Да, мне тоже кажется, что она желала тебе счастья, — согласилась Анна. — Не сомневаюсь, что Амели будет рада познакомиться и с тобой, и с Яковом. Будет рада узнать, что у меня появились новые родственники. Только не нужно ей говорить, что ее муж помогал Вам. Как, впрочем, давать ей понять, что ты знаешь, что мы с ней когда-то были любовниками, тоже… — А Сан Саныч про вас знает? — Конечно, — кивнул Ливен. — Не уверен, что сама Амели говорила ему. Но, думаю, он знал еще от первой жены, с кем у ее подруги любовная связь — с молодым князем Ливеном. — И у вас не было… проблем? Он не ревновал, что его жена общается со своим бывшим любовником? — Почему у нас должны быть проблемы? Он сам был вдовцом, женился на вдове. После смерти мужа у нее мог быть и не один любовник, а несколько… Что ж теперь к каждому из них ревновать? Сан Саныч — цивилизованный человек, кроме того у него фамилия Васильев, а не Штольман… — усмехнулся Павел. — И их дети знают? — Они знают, что мы были хорошо знакомы еще до того, как она вышла замуж за их отца, но какие именно отношения нас связывали — могут лишь предполагать. Да и то, скорее всего, только Павел, ведь он знает меня лучше остальных… С ним я тебя тоже познакомлю. Хотя это может сделать и Саша. Он и Павел приятельствуют несмотря на разницу в возрасте лет в пять-шесть. — А Саша, он знает про Амели? — Нет, не знает. Но он очень наблюдательный, так что мог и догадаться… — Но тогда получается, что он приятельствует с сыном твоей бывшей любовницы? Это… уместно? — Аня, это свет. По большей части любовницы у меня были все же из высшего общества, это естественно, что Саша может поддерживать знакомство с кем-то, кто окажется отпрыском кого-то из них. В этом нет ничего необычного. — А в дочек твоих бывших пассий он случайно не влюблялся? — хихикнула Анна. — Случайно — нет. Неслучайно — да, — засмеялся Ливен. — С этой дамой мы в хороших приятельских отношениях до сих пор. — Это правда? У него был… роман с дочерью твоей бывшей любовницы?! — Роман с той дамой был у меня. У Саши с ее дочерью был только флирт. Барышень он не соблазняет. — А не боишься, что Саша влюбится в какую-нибудь барышню, а она окажется… твоей дочерью? — хотела подначить Павла Анна. — Нет, не боюсь, — серьезно ответил Ливен. — Это исключено. У меня нет детей кроме Саши. Изо всех женщин, что у меня были, кроме Лизы ребенок у меня мог быть только с Амели, в которую я по моему тогдашнему разумению был влюблен, а по сегодняшнему — любил. Для меня желанный ребенок может быть только от любимой женщины. От Лизы у меня Саша, с Амели нам Господь ребенка не дал… Остальных женщин я не любил, и у меня никогда не было желания иметь с ними детей, поэтому их и нет — возможности их появления я не допускал никогда. — Прости, я не хотела тебя обидеть… — Анна на секунду накрыла руку Павла своей. — Ты меня ничем не обидела. Если у мужчины было много любовниц, можно предположить, что у него есть и дети от кого-то них. Но я не из таких мужчин. — Наталья Николаевна как-то сказала… что ты сошелся с ней в том числе и по той причине, что она больше не может иметь детей… Это так? — Не совсем… — Ливен посчитал, что лучше быть откровенным с Анной. — Аня, что бы женщина не говорила, я в любом случае не допускаю… случайностей… никогда… Нет ничего хуже быть связанным нежеланным ребенком с женщиной, которую не любишь… Мне очень жаль, что многие мужчины не понимают этого… да и женщины тоже… И совершенно безответственно относятся к этому вопросу… Насколько меньше ненужных и из-за этого несчастных детей было бы, если б при плотских забавах люди думали не только о наслаждении, но и о последствиях… — И когда к тебе пришло такое понимание? — Очень рано, задолго до того, как в моей жизни появилась Амели. Я говорил тебе, что я — результат сладострастия и небрежности Его Сиятельства. Ребенок, родившийся даже не у любовников, а у законных супругов, и тем не менее совершенно не нужный им. Еще будучи юношей, я понял, что не могу допустить, чтоб подобное случилось у меня самого, чтоб ребенок родился как следствие того, что я просто… утолил с женщиной свое мужское желание… Я хотел иметь ребенка лишь в том случае, если он будет зачат по любви, с любимой женщиной, как, собственно говоря, и появился Саша. И своего сына я люблю больше всего на свете. — Павел, а сколько детей ты бы хотел иметь, если бы был женат по любви, официально женат? — полюбопытствовала Анна. — Был бы счастлив и одним. Двое было бы прекрасно. Но в любом случае не больше трех. — Почему? — Потому что каждая беременность и особенно роды это большое испытание для организма женщины. При родах может случиться всякое. Лиза чуть не умерла, роды у нее начались недели за три до предполагаемого срока, но она не могла разрешиться от бремени — ребенок был слишком крупным для ее хрупкого тела… Даже если бы моя жена была покрепче — как ты, риск исключить невозможно, и я не хотел бы потерять любимую женщину из-за того, что мне захотелось еще одного ребенка… Васильев вон овдовел потому, что его жена умерла при родах. Но у него хотя бы осталась дочь. А бывает, что и мать, и ребенок погибают. Или приходится выбирать, кого спасать — мать или дитя. А это очень тяжелый выбор. — Но в случае с Лизой и Сашей… такого не было? — Слава Богу, нет, но было близко к этому. И я знаю, кого бы выбрал Дмитрий — наследника. — А ты бы выбрал Лизу, — уверенно сказала Анна. — Анюшка, как ты меня понимаешь… Да, Лизу… Но мое мнение не имело бы абсолютно никакого значения, ведь официальным мужем Елизаветы Алексеевны был Дмитрий Александрович… Мне только оставалось молиться, чтоб Лиза и ребенок остались живы. Я молился до тех пор, пока доктор не вынес… перевернувший всю мою жизнь пищавший комочек, завернутый в пеленки с вензелем князей Ливенов, не обьявил, что на свет появился маленький князь, и что Ее Сиятельство жива, хоть и очень плоха. Тогда я стал молиться, чтоб Лиза быстрей поправилась… Но ей понадобилось около двух месяцев, чтоб более или менее восстановиться, а ведь в Петербурге у Ее Сиятельства были лучшие врачи. — А у вас с Лизой могли еще быть дети после Саши? — Не знаю. Быть может, да, а быть может и нет… Узнать это… у нас не было возможности… Но я необычайно счастлив, что у меня есть сын от любимой женщины, пусть только один. — Почему не было возможности? Вы не жили с ней как муж и жена после того, как родился Саша? — отважилась спросить Анна. Ливен решил, что Анна, которая не была особо сведуща насчет отношений между мужчиной и женщиной, должна знать, как это бывает — это жизнь, и в этом нет ничего стыдного: — Нет, Аня, мы жили с ней как муж и жена, только я был очень осторожен. Я не хотел, чтоб Лиза снова оказалась в положении, когда Саша достался ей такой ценой… Я не мог допустить, чтоб она забеременела и, не дай Бог, не смогла выносить ребенка. Ей и так досталось, когда она рожала Сашу. Я не только про здоровье, но и про ее душевное состояние… Так что я хотел подождать, чтоб она сначала окрепла, и физически, и морально, и тогда можно было бы подумать еще об одном ребенке… Но потом она и вовсе сильно заболела, исход ты знаешь… — То есть ты… берег ее… чтоб избежать… ужасного… потому что любил ее? — смогла наконец Анна сформулировать вопрос. — Да, именно так. Я берег ее, потому что любил, безмерно любил, — подтвердил Павел. — Лиза об этом знала? — Конечно, знала. Я сказал ей, что в то время так было необходимо. — И не обижалась? — Нет. Она мне доверяла. Я объяснил ей, что любой мужчина, который любит свою женщину, должен думать о подобном. А поскольку я ее очень люблю, я не могу позволить… чтоб она оказалась в том положении, которое могло бы… принести ей страдания… — Любой мужчина? — задала Анна важный для нее вопрос. — По моему мнению, любой. Если он не заботится о подобном, он недостаточно любит эту женщину. Плотские утехи для него важнее жизни и здоровья его возлюбленной и возможного будущего ребенка… Аня, ситуация с заботой о Лизе не имеет отношения к тому, что я не хотел детей с другими женщинами… Наоборот, я хотел с ней детей, очень хотел, поэтому и родился Саша. Но еще больше хотел, чтоб с ней все было хорошо, поэтому и считал, что всему свое время… Девочка моя, ты поняла, о чем я тебе сейчас сказал? — Павел пристально посмотрел в глаза Анны. — Если нет, то ты можешь спросить что угодно, чтоб тебе стало понятнее, о чем я. Анна задумалась: — А если мужчина не говорит женщине об этом, даже если любит? Не так, как ты Лизе? — Аня, это не значит, что этот мужчина любит свою жену или возлюбленную меньше. Просто у него другой склад характера, чем у меня… Не все мужчины могут говорить о подобном… так свободно… и кроме того найти нужные слова, чтобы женщина восприняла это правильно… Некоторые считают, что женщина может не понять их… и посчитать, что они не хотят детей вообще… С женщинами, с которыми у меня были романы и я не хотел иметь детей, я обговаривал это сразу. Изо всех дам, что у меня были, подобная откровенность не понравилась только одной, и мы тут же расстались. О чем я совершенно не жалею. Анна хотела спросить Павла еще кое о чем, но передумала. Все же подобные вопросы задавать нелегко. Главное, она услышала, что по мнению Павла и… похоже, не только его одного… так и должно быть, если мужчина любит женщину… и бережет ее… И все же это… нужно осмыслить… но позже, не сейчас… Сейчас ведь разговор о Павле и его отношениях с дамами… Она чуть сменила направление беседы: — А вот Наталья Николаевна хотела бы дочку… но уже… не судьба… — Аня, даже если бы она все еще могла иметь детей, я бы ей в этом… помочь не мог… — серьезное выражение лица лица Ливена сменилось на насмешливое. — На роль отца для дочери ей бы пришлось искать другого любовника. Или мужа, что, конечно, для подобной цели было бы предпочтительней. Но у нее все же есть два сына от мужей, которых она любила. — Наталья Николаевна с мальчиками сейчас в своем имении, а потом они поедут к родственникам ее старшего сына, да? — По крайней мере, она собиралась. А поскольку у Сергея перелом не опасный, не думаю, что они будут менять свои планы. — Значит, ты какое-то время ее не увидишь? — Да, это так. — А съездить к ней, пока она в своем имении, ты не думал? — Аня, у меня вскоре не будет возможности куда-то ездить. Мне нужно будет быть при Государе. Я и к вам-то не смогу приехать. Что касается графини, у меня нет не только возможности, но и, откровенно говоря, желания… Хотя дорога в имение не такая и долгая… — А сколько раз ты там был? — Раза три. На похороны графа и через какое-то время после них. — А с какой целью? — Как с какой? Узнать, как она и ее мальчишки. Насколько я знал от графа, особо за ней приглядывать было некому. Ну я и решил узнать, как она. И еще как обстояли дела у них в поместьи, ведь одинокую женщину без близких родственников обмануть и обобрать гораздо легче. Но слава Богу, управляющий был ей предан так же, как и ранее графу. — Понятно… А когда Вы уже были вместе, ты к ней ездил? — Нет, она меня не приглашала. — Но ты приглашал ее в усадьбу через месяц после смерти Дмитрия Александровича? — Да, после сороковин. Она приезжала на конец недели. У меня, хоть я и отлучался по службе по дворец, свободное время все же было. — Она сказала, что ты предпочел быть один, и она занималась своими делами… — Я извинился, что выходные мы провели по сути не вместе. И знаешь, что она сказала? Что не в обиде на меня, что сама себя занимала. Понимает, что одному мне, видимо, было лучше… — сказал Ливен, и тут его словно прорвало, — Аня, ни черта она не поняла! Я сидел в кабинете, даже не пил… ну, почти не пил… ждал, что она придет… утешить… просто добрым словом… на ласку я даже и не рассчитывал… А она так и не пришла. За все два дня не пришла… — Что же ты сам к ней не пошел? — Потому что мне казалось, что мужчина не должен об этом просить… Что женщина должна… сама понять, что ему это… необходимо… Ты вот поняла, что мне было нужно, когда мне было плохо… Если бы мы были тогда знакомы, ты бы пришла ко мне, погладила по волосам, за руку подержала… чтоб мою боль хоть чуть-чуть унять… Ты бы пришла… А она — нет… — Ты был на нее обижен? — Нет, скорее разочарован… Ведь когда Дмитрий умер, я чувствовал себя настолько… одиноким, что даже подумывал… не предложить ли мне графине жить вместе… а там, кто знает… может, и сблизился бы с ней настолько, что появились и настоящие чувства, а не только влечение и симпания… И тогда… тогда, возможно, могло дойти и до брака… — Павел сказал Анне о том, о чем не говорил никому, даже своему сыну. — А когда в усадьбе произошло то, что я сказал, точнее ничего не произошло, я подумал, что хорошо, что не заикнулся про… сожительство… Если женщина не понимает, что мне нужна ее поддержка, сопереживание, сочувствие… то кроме как для… приятной плотской связи… она ни на что не годится… ни на роль конкубины, ни тем более жены… — Поэтому ты был так резок, когда я пыталась… сватать тебе Наталью Николаевну? — Да, поэтому, — не стал отрицать Ливен. — Потому что после того случая в усадьбе я знаю, что в качестве возможной жены графиня мне определенно не подходит. С женой ведь, как говорят, жить и в горе, и в радости, а не только делить постель… Графиня хороша как любовница, как приятельница, чтоб провести время, но не как жена… Может, конечно, у меня чересчур высокие запросы относительно супруги… Но ведь жена — она до конца жизни, а не на несколько ночей… — Может, она просто не хотела тебе навязываться? — Аня, если женщина не хочет навязываться мужчине, она с ним не пытается заигрывать, как графиня со мной во время ужина в последний вечер. — Так, возможно, она хотела, чтоб ты пришел к ней ночью… и тогда утешить тебя… — Анюшка, таким образом по-настоящему может утешить только женщина, которая любит… Когда присутствуют сердечные чувства, а не… желание… Отдаться мужчине телом — это не значит утешить его… Отдать частичку душевного тепла — вот это значит утешить… Все, чего я тогда хотел, это просто человеческого участия, а не… низменных страстей… — признался Павел. Анна вздохнула про себя — вот он, столичный волокита, дамский угодник… которому были нужны не низменные страсти, а сострадание… А графиня, хоть и добрая женщина, не разделила с ним боли, которая терзала его… Действительно, что ей стоило прийти к нему, сказать несколько теплых слов, чтоб поддержать, приободрить его, приласкать — не как любовника, как человека, у которого от скорби по горячо любимому брату разрывалось сердце… Может, она и хотела прийти, но подумала, что князь посчитает, что будет унижен таким отношением… и не решилась… Или же она даже не думала, что он нуждался в ее сочувствии? Представляла, что все, что ему было нужно — это плотские утехи… — Паули, мне жаль… — Анна снова взяла Павла за руку. — Чего жаль, девочка моя? — Того, что Наталье Николаевне сердце не подсказало, что тебе было нужно… Или что вы друг друга не поняли… И что у тебя после этого… не осталось надежд… — Да, ты права, моя родная, надежд не осталось… Наталья Николаевна оказалась не той женщиной… которая могла бы стать моей спутницей жизни… моей женой… моей княгиней… Как говорится, видно, не судьба… — И тем не менее, ты все еще с ней… — И тем не менее, я все еще с ней… Как любовница и приятельница она меня устраивает… Как и я устраиваю ее как любовник и кавалер… а большего ей, судя по всему, никогда и не было нужно… — Павел, я могу спросить про другую твою даму? — Конечно. — Марфа сказала мне, что ей очень нравилась дама, которая была у тебя года три-четыре назад, и которую ты несколько раз приглашал в усадьбу. — Она мне самому очень нравилась, — улыбнулся Ливен. — Синьора Марина Риказоли — одна из самых привлекательных женщин, каких я когда-либо знал. — Итальянка? — удивилась Анна. — Марфа не говорила мне, что она иностранка… — Марина Германовна — вдова Чезаре Риказоли, члена одного из самых богатых семейств Тосканы. — Еще одна вдова? Она еще поди и дочь графа… — На этот раз внучка князя. И да, вдова. Аня, вдовы и дамы, у которых ранее были любовники — те, скажем так, категории женщин, с которыми я могу позволить себе заводить романы. — Расскажи про нее. — Она очень образованная женщина, в свое время закончила Смольный институт. Прекрасно разбирается в литературе и искусствах. В живописи ей больше всего нравятся пейзажи, особенно морские, недаром ее зовут Марина. Один из ее любимых художников — Айвазовский, как и у меня. Сама хорошо рисует, предпочтение отдает карандашу и акварели. Блестяще играет на рояле, любит Шопена, Бетховена, Шуберта и других романтиков, опять же как я сам. Мы не раз играли с ней в четыре руки. Может видеть прекрасное в самых, казалось бы, обычных вещах. Благодаря тому, что их имение не так далеко от Флоренции, имеет возможность наслаждаться шедеврами Возрождения, так сказать, воочию. Любит путешествовать и ездить верхом. Обожает свое поместье и является отменной хозяйкой, понимает толк в винах, что неудивительно, ведь Риказоли, издавна владеющие виноградниками, славятся производством вин. — А какова она внешне и по характеру? — Очаровательная женщина — тонкие черты лица, светлые чуть с рыжиной волосы, серо-зеленые глаза, прекрасная фигура. Одевается она с большим вкусом, но в отличии от графини просто любит элегантные наряды, а не пытается произвести впечатление и поразить окружающих. Марина Германовна — человек с легким характером, но не легкомысленный, наоборот, очень умный и когда нужно серьезный. Чрезвычайно интересный и приятный собеседник. Сердечная и искренняя, ни толики жеманства или кокетства, присущих многим светским дамам… — Ты был в нее влюблен? — прямо спросила Анна. Ливен задумался: — Даже не знаю. На самом деле, не знаю. Возможно, и был. Но я несомненно был очень увлечен ей, хотя не сходил по ней с ума. Мне ее не хватало, но я не считал дни в разлуке. Мне с ней было хорошо, легко и приятно. — Не считал дни в разлуке? Это ты про свои поездки по службе? — И об этом тоже. Но в основном о ее поездках в Италию. После смерти мужа она жила, если можно так выразиться, на две страны — Италию и Россию. Благо, сейчас дорога не занимает нескольких недель как раньше — на поезде гораздо быстрее… Сначала мы с ней были хорошими знакомыми, друзьями, а позже стали любовниками. Она предпочитала, чтобы я называл ее Маринелла, как делал это ее муж Чезаре, а меня она звала Паоло, конечно, когда мы были наедине, а не в обществе. — Павел, а в качестве жены ты Марину Германовну не рассматривал? — Нет. Не потому что она недостойна быть княгиней. Она была бы прекрасной парой любому титулованному аристократу. Но у меня не было к ней столь сильных чувств, чтоб я мог быть уверенным, что смогу прожить с ней вместе до конца жизни… Кроме того, если бы она повторно вышла замуж, в финансовом плане она бы потеряла очень много. Муж оставил ей весьма прилично, но она могла распоряжаться большей частью этого, только вдовствуя. Иначе все переходило к их сыну Алессандро. Следовательно, у ее нового мужа состояние должно было быть не меньше этого. Князь Павел Александрович Ливен таким состоянием не обладает. И мне не хотелось, чтоб столь замечательная женщина лишилась бы того, чего она более чем достойна. Поэтому я изначально не строил в отношении Марины Германовны, так сказать, далеко идущих планов… и, наверное, в какой-то мере не позволил развиться более глубоким чувствам, как это могло бы быть… при других обстоятельствах… Так что в течении почти трех лет у нас с ней был только роман. — Муж был несправедлив к ней, что не позволил ей устроить личную жизнь после него… — высказала свое мнение Анна. — Думаю, что Чезаре Риказоли считал, что поступил более чем справедливо. Любовников после него его жена могла иметь сколько угодно. А вот мужа — либо того, кто мог обеспечить ей не меньший уровень, чем он сам, либо того, кого бы она полюбила так сильно, что все остальное для нее было бы неважно. В любом случае решение Чезаро ограждало ее от тех мужчин, кто бы искал брака с ней по меркантильным соображениям… — А у нее в гостях ты был? — Да, был. Вот Марина Германовна — в отличии от Натальи Николаевны меня к себе приглашала, два раза, — улыбнулся Ливен. — В первый мы провели чудесные две недели вместе в их имении и в путешествиях по Тоскане, включая поездку во Флоренцию на пару дней. А во второй — в имении и в ее доме на морском побережье, где было много… приятных моментов. — На потолок в спальне смотреть было интересней, чем на фрески? — подначила Анна Павла. — О да, на потолок в спальне смотреть было определенно интересно, — ухмыльнулся столичный дамский угодник. — И что же там было? — проявила любопытство Анна. — Вряд ли я могу тебе сказать это… Это все же не моя спальня… — как бы застенчиво произнес Ливен. — Мою ты видела, там ничего особенного кроме кровати с балдахином… — Ну же, Павел! Скажи! Не дразни меня! Там какие-нибудь… фривольные росписи, да? — В той спальне над кроватью большое зеркало, как, впрочем, и на стенах тоже. Судя по всему, Чезаре был еще тот затейник по части плотских утех. Анна смутилась. — Аня, ты же сама хотела знать. Так что нечего смущаться. Это отношения между мужчиной и женщиной. Люди получают удовольствие… разными способами… К Маринелле я бы не прочь съездить снова… — Понятно почему… — хихикнула Анна. — Я бы поехал к ней на правах старого друга, — уже серьезно сказал Ливен. — И ночевал бы не в ее спальне, а в гостевых апартаментах. Один. — Павел, а про ее спальню ты сказал правду? — Анна, неужели ты думаешь, что я стал бы рассказывать тебе про спальни своих любовниц? Я все же считаю себя порядочным человеком, а делиться подробности такого плана — это… не по-мужски… Я пошутил. Я не подумал, что ты можешь воспринять подобную шутку всерьез. Та же Марина Германовна поняла бы, что я просто балагурил. — А в целом, она понимала тебя? — Да, очень хорошо. Думаю, если бы при других обстоятельствах у нас дошло до брака, я смог бы с ней поделиться тем, что Саша — мой сын. Она бы поняла, почему так произошло, и приняла это, не осудила, и, что самое главное, никогда бы никому не сказала об этом. Это человек, которому можно довериться. — Марина Германовна подходила тебе больше Натальи Николаевны? — Вне всякого сомнения, — подтвердил Павел. — Почему же Вы тогда расстались? — Она не могла больше оставаться в России так долго, по несколько месяцев подряд. Она приезжала к матушке, которую очень любила. Привозила к матери Сандро — та души не чаяла во внуке. А когда матушка умерла, повода оставаться в Петербурге на столь долгий срок не стало. А поездки на короткое время на такое большое расстояние все же затратны… — У нее появился другой кавалер? — Очень на это надеюсь, — снова улыбнулся Ливен. — Такая прекрасная женщина не должна быть одна, без мужчины… Когда она приедет в Петербург в следующий раз, она планирует это ближе к зиме, я Вас познакомлю. — Павел, ты собираешься знакомить меня со всеми своими бывшими любовницами? — засмеялась Анна. — Нет, только с теми, кто в моей жизни занимал… особое место… в сравнении с остальными… Их было две, — серьезно ответил Павел. — Амели была, как я теперь понимаю, моей первой любовью, а Маринелла изо всех моих пассий более всего близка мне по складу характера и вкусам, и для меня это много значит… Думаю, Амели, которая с ней знакома, того же мнения. — Амели знает, что Марина Германовна была твоей дамой сердца? — Конечно, знает. Я же появлялся вместе с ней в обществе. Да и сейчас не скрываю, что мы поддерживаем отношения. С Мариной Германовной мы встречаемся всегда, когда она бывает в Петербурге. — Встречаетесь как… — не закончила предложения Анна. — Нет, Аня, я своим любовницам не изменяю, даже с бывшими… С Маринеллой мы до сих пор друзья, как и с Амели. И скажу тебе честно, как друг она надежнее и преданнее многих мужчин… Когда я написал ей о том, что у меня умер брат, от нее пришло необыкновенно сердечное письмо. Она очень сопереживала мне и расстраивалась, что не может приехать поддержать меня. Ее свекровь была больна, и она не могла оставить ее… Если бы она тогда была в Петербурге, она бы несомненно проявила гораздо больше сочувствия, чем это сделала Наталья Николаевна… И я бы к ней поехал, случись что у нее… да и в гости тоже… Синьора Риказоли и вас с Яковом с удовольствием примет у себя, будет очень рада видеть в своем доме моих родственников. Так что, если соберетесь в Италию, знайте, что в Тоскане есть человек, который может и вам стать другом. — К ней бы ты поехал, а к графине нет… — А зачем мне бросать свои дела и мчаться в имение к графине? — с деланным недоумением спросил Ливен. — У меня теперь есть к кому ездить — вы с Яковом. Кроме Саши, конечно… — Значит, когда ты снова приедешь к нам, ты не знаешь? — Нет, Аня, не знаю… А вот Саша, возможно, приедет в следующем месяце. — Алекс все же приедет? — Алекс? — Павел попытался сдержать смех, но он вырвался из него. — Павел, что здесь смешного? — не поняла Анна. — Алекс — это ведь по-немецки или по-английски. — В данном случае это по-будуарному, — продолжал хихикать Ливен. — По-будуарному? Это как? — Александр так позволяет называть себя своим любовницам. Ну и в свете, конечно. Саша он только для членов семьи. — Говоришь, любовницам? — нахмурилась Анна. — Аня, ну тебе-то он предложил так себя называть определенно не по этой причине. Просто мне кажется, что он посчитал, что Саша — это слишком по-детски, а он считает себя взрослым мужчиной… — Он мне предложил на выбор, Саша или Алекс. Я подумала, что Алекс ему будет… приятней, именно потому, что он уже молодой человек, а не мальчик… Мне не хотелось, чтоб он думал, что я к нему отношусь как к мальчику, ведь я немного старше его… Павел снова засмеялся: — Аня, у него дамы старше тебя. И для них он не мальчик. — Старше меня? — поразилась Анна. — Какого же возраста у него дамы? — Я бы сказал, в большинстве лет двадцати двух — двадцати четырех. — Да? А они для него не слишком… взрослые? — Анна не хотелось употреблять определение «старые». — А что ему делать с молоденькими? Юные барышни по большей части… несведущи в плотских отношениях. А главное — он не из тех, кто будет соблазнять невинных барышень ради чувственных наслаждений. В свете полно опытных молодых дам, которые будут рады разделить с ним… его интерес к радостям подобного рода. Кроме того, в этом возрасте женщины очень красивы, прекрасны своей расцветшей красотой, которая несомненно привлекает Сашу. Ой, извиняюсь, Алекса. — А чем он привлекает их? — Аня, ну это лучше спросить у его дам… — ухмыльнулся Ливен. — Думаю, он нравится им как мужчина… Кроме того, он относится к ним с вниманием и уважением. — Даже если у него с ними такие короткие романы как ты говоришь — не больше пары-тройки месяцев? — Да, даже если его романы такие короткие. Понимаешь, он же не живет в одном месте, он то в Петербурге, то в одном имении, то в другом. У него была пара романов и подлиннее. Ну и повторные романы тоже. — А как ты относишься к тому, что он… так часто меняет дам? — Скажем так, без восторга, конечно. Ты знаешь, что у меня в его возрасте было по-другому, у меня была только одна дама сердца. А насчет Саши, он вступает в отношения только с теми женщинами, в которых, как ему кажется, он влюблен и которыми увлечен. Пусть даже на несколько недель или месяцев. Он ухаживает за женщинами, а не только… посещает их в будуарах… — Ухаживает? — Разумеется, приглашает дам на прогулки, танцует с ними на балах, сопровождает в театр, водит в рестораны… Все как полагается… Наличие у молодого человека даже легких чувств и желания ухаживать, чтоб добиться расположения дамы, пусть и для определенной цели — это гораздо лучше, чем когда он… не упускает случая пойти с любой женщиной, которая ему это позволит… — А дамы, они не разочарованы, что романы столь короткие? Не надеятся на большее? — Аня, надеяться на большее с молодым человеком восемнадцати лет было бы… наивным… Если дама хочет большего, ей нужен любовник постарше, с которым, если все сложится удачно, связь может продолжаться и не один год. А в некоторых случаях и закончиться браком. Такое в свете отнюдь не редкость. — А твой роман с Амели, ты же ведь был молод… — Мой роман с Амели в том возрасте, что я был, скорее исключение из правил… Более распространенный вариант, когда у молодого человека связь с дамой, являющейся его содержанкой. Но у Саши, слава Богу, отношения с женщинами определяются чувствами, пусть и легкими, а не меркантильной основой. И я, честно говоря, не хотел бы, чтоб он связался с какой-нибудь актриской или певичкой. В этом мало хорошего. — Судишь по собственному опыту? — Ох, Аня, Аня… — покачал головой Ливен. — Нет, не по собственному. По опыту знакомых. У меня самого вся жизнь — театр, мне с лихвой хватает этого, без того, чтоб передо мной как в дурной постановке разыгрывали безумную страсть, да еще за мои же финансы… Но Алексу не нужно покупать женщин, да даже просто навязываться им, он, что и говорить, красивый молодой человек, обаятельный, приятный, дамы сами рады подарить ему свою любовь, а если не любовь, то хотя бы страсть. — Павел, ты говоришь, что женщины не воспринимают Сашу как мальчика… Но в Петербурге он показался мне очень юным, именно мальчиком, и уже постарше, когда я увидела его снова у тебя в усадьбе. — Нет, и в Петербурге он мальчиком уже не выглядел. Саша достаточно хорошо развит физически, может, несколько более стройный, чем мог бы быть. И лицо красивое, с тонкими, а не резкими чертами лица как у некоторых. Возможно, поэтому он тебе и показался столь юным. Еще тогда он был после болезни, осунулся и похудел. Быть может, и это наложило отпечаток на твое впечатление о нем. Но я бы сказал, что ты его восприняла таким, так как твой муж на двадцать лет старше его. Тебе бы любой молодой человек возраста Саши показался юнцом, хотя бы на первый взгляд, — объяснил Павел. — И я тебе не кажусь таким… старым, так как старше Якова всего на десять лет. Если бы не это, ты бы, возможно, воспринимала мужчину пятидесяти лет по-другому. — Но ты и выглядишь моложе. — Это так, но, зная возраст мужчины, ты могла бы думать больше об этом, а не о том, на сколько лет он выглядит… — Если честно, в данный момент я больше думаю о том, какие у этого мужчины музыкальные пальцы… Павел, ты мне обещал помузицировать, когда мы снова увидимся. — Ну раз обещал, то, конечно. У тебя есть какие-нибудь пожелания насчет репертуара? — Нет. Ливен сел за пианино и красивым голосом запел: Гори, гори, моя звезда, Звезда любви приветная. Ты у меня одна заветная, Другой не будет никогда. Звезда надежды благодатная Звезда любви волшебных дней. Ты будешь вечно незакатная В душе тоскующей моей. Анна похвалила его: — Очень, очень душевно… А что-нибудь свое ты можешь сыграть? У тебя ведь наверняка есть свои сочинения. Что ж, раз Анна простит. Он решился сыграть мелодию, которую записал несколько дней назад — в момент не глубокой печали, а светлой грусти. — Хорошо. Аня, я исполню для тебя свою «Элегию». Когда он закончил играть, Анна провела пальцами по его волнистыми волосам: — Паули, это так проникновенно… так пронзительно… По всему телу Павла снова прокатилась волна. Он поцеловал Анне ладонь, и с его губ само собой слетело: «Я люблю тебя, родная моя». Когда он понял, что произнес это вслух, он не на шутку перепугался. В его голове пронесся вихрь мыслей. Как Анна воспримет это его невольное признание? Не напугает ли оно ее, не оттолкнет от него? Не уничтожил ли он им ту жизненно необходимую для него сейчас связь с Анной, о которой молился в церкви? Придется ли ему объяснять ей, что означает его признание? Какие слова найти, чтобы она поверила ему? Поверила, что его любовь — светлое, самое светлое… и самое, если можно так выразиться, возвышенное чувство, что было в его жизни… и что оно не имеет ничего общего с той плотской любовью, в основе которой лежат совершенно иные намерения… и желания… желание обладать ей, а не, наоборот, дать ей столько, сколько в его силах… чтоб сделать ее счастливой… с тем, кого она любит как мужчину, а не как друга и родственника. — Я тебя тоже, — просто ответила Анна. У Ливена отлегло от сердца. Такая обычная фраза и так много для него значит. Гораздо больше, чем Анна может догадываться… Он любит Анну, Анна любит его. Как просто и как неимоверно сложно. И какая это одинаковая… и в то же время разная любовь. У него образовался ком в горле… от переизбытка чувств. И все же он смог сказать с улыбкой: — Приятно слышать, девочка моя. — Павел, у тебя голос какой-то странный, сиплый что ли… Ты случаем не простыл? Может, тебя продуло в поезде? Сделать тебе чаю с медом? Павел посмотрел на Анну: — Анюшка, все в порядке, я здоров. — Может, все же чаю с медом? У нас есть мед, от Юрия Дубровина. — Я видел Дубровина с братом в управлении, Юрий — премилый молодой человек. — Ты ведь примешь участие в его судьбе? — не упустила случая спросить Анна. — Непременно, — Ливен кивнул и чуть кашлянул. — Павел, ты точно здоров? — Аня, я совершенно здоров. Это, должно быть, от того кофе утром. Тебе не о чем беспокоиться Хоть бы раз графиня поинтересовалась его здоровьем, спросила как Анна, не простыл ли он… Но такого никогда не было… Или в ее понимании титулованный любовник не мог болеть по определению, иначе зачем он нужен? Другие любовницы о его самочувствии спрашивали хоть иногда. А Лиза, когда он приезжал домой уставший, даже вымотанный на службе, тут же справлялась, выглядел ли он так по причине напряженного дня или же прихворнул… Спрашивала, когда сама была больна… Хотя в чем обвинять графиню Потоцкую? Это была только его вина. Он сам выбрал такую. Красивую, очень красивую даму, которая была пылкой любовницей, милой собеседницей… вроде бы неравнодушной по характеру женщиной, но по большому счету безучастной к тому, что непосредственно не касалось их великосветской связи… В почти пятьдесят-то лет, выбирая женщину, нужно думать не только о том, каково будет с ней в спальне или в бальной зале… но и каково будет с ней вдвоем… У него же с графиней были отношения из разряда наедине, но никак не вдвоем… Вдвоем он был с Анной… с которой никогда не будет наедине… И для него поцелуй ее ладони значил намного больше, чем все приятности, которые могла дать ему Наталья Николаевна… или другая женщина… И тем не менее, он решил, что не будет разрывать отношений с Потоцкой. На это была причина, и даже не одна, а две. А если хорошенько подумать, то и три… Этим он не предаст никого… кроме самого себя… Если же графиня найдет себе другого любовника, он не будет об этом сожалеть… Скорее всего, рано или поздно ее место займет другая светская дама — место подле князя Ливена, но не в сердце Павла… Он подумал о том, какие драгоценности дарил графине и другим своим любовницам, и что он приобрел для Анны… то, что вызвало недоумение даже у Якова. Он достал из саквояжа, поставленного на сундук, небольшую коробку: — Аня, я привез тебе скромный подарок. Это серебряный гарнитур с янтарем, собранным на берегу Балтийского моря. Я решил подарить тебе янтарь потому, что мы, Ливены, из Остзейских немцев. Когда я был в Петербурге, то зашел к ювелиру, который делает изделия из янтаря. Из нескольких наборов я выбрал для тебя этот. Можешь смеяться надо мной, мол, Павел, у тебя нет ни ума, ни фантазии, раз тебя так и тянет на растительную тематику, да и вкуса у тебя тоже нет, раз ты покупаешь всякую ерунду, в то время как из всего разнообразия украшений можно выбрать драгоценности действительно достойные дамы… Но для меня именно такие украшения связаны с тобой, с тем, как мы проводили время в саду, как сидели под вязом… И я купил этот гарнитур в память о тех моментах, что так много значили для меня… и как мне бы очень хотелось надеяться, хоть немного для тебя… Я бы очень хотел видеть тебя в усадьбе осенью, когда сад будет в таких же красках, что и капельки янтаря на этих листьях… — Павел, вкус у тебя безусловно есть. Эти, по твоему мнению, скромные украшения — изумительны. Я непременно буду носить их, — пообещала Анна. — А пока уберу их в шкатулку к другим. В спальне Анна вынула из прикроватной тумбы шкатулку и увидела на ее дне чистый листок бумаги. Как она могла забыть?! Она ведь хотела попробовать, но и так и не сделала этого. Нужно сделать это прямо сейчас, пока Павел не уехал. Она положила украшения в шкатулку, а листок в карман платья и по пути к входной двери заглянула в гостиную: — Я выйду на несколько минут во двор, скоро вернусь.