Только сердце подскажет

— Туманная история? — переспросил Штольман. — Интригуешь ты меня… — Да, как Затонский туман, — кивнул Ливен. — Ученый занимается опытами на полигоне около маленького городка под охраной военных из гарнизона. Начальник службы охраны Его Величества через своего офицера передает опальному полицейскому чину распоряжение присматривать за ним… Однако, у службы охраны Государя совершенно другие функции, возможно, ее начальник мог бы проявить собственный интерес к ученому, если бы подозревал его в проведении опытов по созданию веществ, применение которых потом будет использовано непосредстаенно против Императора. Например, какое-то новое взрывчатое вещество, которое планируется заложить в бомбу. Но даже это, строго говоря, относится к сфере деятельности совершенно других ведомств. А уж про исследования иного рода и говорить нечего. У этих ведомств есть свои люди. Везде. В том числе, конечно, и среди военных. Если бы в Затонском гарнизоне подобного человека не было, в нем появился бы новый офицер, который бы и приглядывал за ученым, и докладывал о его достижениях кому следует. Еще проще и продуктивнее было бы направить в Затонск агентов соответствующих служб. И приказать им и охранять Брауна, и держать под наблюдением… и под прицелом любителей шпионских игр. — Ты про… небезызвестное отделение? — Не только. Но и про него в том числе… Привлекать к этому начальника сыска, занятого на своей службе выше головы, весьма странно и непрофессионально, — высказал свое мнение Павел Александрович. — Возможно, тебе дали в помощь филеров — но таких, которых было бы не жалко потерять… А вот чрезвычайных полномочий, чтоб действовать в экстренной ситуации, я полагаю, тебе не предоставили… — А у тебя они, как я представляю, были бы? — Разумеется, были бы. — На основании бумаги, подписанной Императором? — Написанной Государем собственноручно, подписанной им и заверенной Императорской печатью. У меня не одна такая. Для разных случаев, — наконец признал подполковник Ливен. — Как я и думал… А у Варфоломеева есть такой документ? — Безусловно, документ у него есть. Но сомневаюсь, что он предоставляет ему практически неограниченные полномочия. Но у него есть полномочия получать другие документы, например, из Департамента полиции… и не только… когда есть необходимость привлечь определенного человека… для выполения определенного задания… Хотя, насколько я понимаю, в твоем случае было… несколько иначе… — Иначе? Это как же? — У каждого действа есть свои… особенности… в зависимости от обстоятельств… и действующих лиц… Штольман недоуменно посмотрел на подполковника Ливена: — Я не понимаю тебя. — Что ж, придется объяснить тебе, что к чему. Гордон Браун — зацикленный на своих идеях и довольно самоуверенный ученый, хотя как про человека такого о нем не скажешь. Не стоило никаких усилий чуть подольстить ему насчет его достижений и заинтересовать его возможностью проводить опыты за счет Российского правительства. Полигон Затонска — самое подходящее для этого место. В гарнизон в последние несколько лет отправляют замешанных Бог знает в каких грехах и не отличающихся благонадежностью офицеров, а полигон, какая удачная случайность, находится вблизи имения князя Разумовского… В городок направляют проштрафившегося полицейского чина, которому позже помимо его служебных обязанностей вменяется охранять ученого. На самом же деле нужного для того, чтоб у князя, а также других заинтересованных лиц создавалось впечатление относительно значимости исследований Брауна. В Затонск прибывает фрейлина Императрицы, бывшая любовница полицейского, чтоб постараться склонить его к возвращению в Петербург, поскольку он мешает осуществлению их планов… или чтоб соблазнить ученого и таким способом завладеть его разработками… которые на самом деле, вероятнее всего, никогда бы не достигли конечного результата… которого, впрочем, разбирающиеся в данном вопросе чины никогда от него и не ожидали… в отличии от других… — То есть все было по-другому, не так, как казалось?! Браун — подсадная утка?! — Яков Платонович не мог поверить тому, что только что услышал от Ливена. — Я бы назвал это отвлекающим маневром. Стоящие исследования у него были, но не на том уровне, чтоб охранять его как корону Российской Империи. В основном он был нужен для того, чтоб отвлечь внимание от других ученых, на которых и делается ставка. Браун был представлен нескольким генералам и штаб-офицерам, в том числе начальнику охраны Его Величества, который стал благоволить ему. Так называемые покровители Разумовского и Нежинской заглотили наживку моментально. Если к делу привлечен начальник службы охраны Императора, а через него бывший чиновник по особым поручениям, то не остается никаких сомнений в том, что это дело государственной важности. А если полковник Варфоломеев и следователь Штольман не фигурирут в документах, доступных довольно высоким военным и полицейским чинам, то это дело еще и под грифом «совершенно секретно». А секрет этого дела в том, что никакой тайны нет, лишь ее видимость… Вот это и есть государственная тайна, — с самым серьезным выражением лица сказал заместитель начальника охраны Государя. Яков хотел присесть на лавку, так как у него подкосились ноги, но сел помимо ее, поскольку все еще во все глаза смотрел на Павла. — Твою мать! — в который раз за день выругался он. — И ради этого… балагана я не имел права даже намекнуть Анне о своих чувствах, а должен был… якшаться с Нежинской?! Павел протянул племяннику руку и помог ему встать: — А как Вы хотели, господин служивый невидимого фронта? Такая стезя и опасна, и трудна, а видна должна быть только в том ракурсе, который требуется… А женатый или влюбленный… не в одобренную кое-кем особу — увы, не тот, кто был нужен в данном случае… для правдоподобности сюжета. — Правдоподобность сюжета… Браун — отвлекающий маневр… — в голове Штольмана был полнейший сумбур. — Но папка? Была одна папка, очень важная… — Папка? Я представляю, о чем ты. Она не была столь важной. Скажем так, сведения, содержавшиеся в ней… несколько не соответствовали действительности… А их значимость была несколько преувеличена, приукрашена… — Несколько — это насколько? — еще больше впился взглядом Штольман в Ливена. — Настолько, чтоб создать такую видимость, чтоб этот… блеф казался правдой… Только не сядь мимо лавки снова… — посоветовал родственнику Павел. Яков Платонович со злостью стукнул кулаком по столу так, что руке стало больно. — Павел, откуда ты все это знаешь? — хмуро спросил он. — Ведь не Варфоломеев же поделился с тобой этим? — Разумеется, нет. Я изучил документы, сделал выводы, а о том, чего не было в бумагах, задал несколько вопросов одному весьма высокому чину, — признался Павел Александрович. — Но его имени, я, конечно, назвать тебе не могу. — У тебя есть доступ к документам такого уровня? — Да, есть. — И сколько потребовалось времени, чтоб их получить? — Сколько занимает дорога находящегося под моим началом офицера от Зимнего дворца до зданий, где они хранятся, и обратно, — чуть заметно ухмыльнулся подполковник Ливен. — Яков, когда я сказал тебе, что дело Стаднитского было бы у меня в течение часа, я не шутил. Когда я запрашиваю документы, мне доставляют их незамедлительно. — Офицер знает, что это за документы? — Нет, не имеет об этом ни малейшего представления. Как именно это происходит, я тебе сказать не имею права. — Ты сказал, что в тех документах, что ты читал, не было ни моего имени, ни полковника Варфоломеева. Я правильно тебя понял? — снова внимательно посмотрел Яков на Павла. — Правильно. — Как это понимать? — Судя по всему, у Варфоломеева были какие-то устные договоренности, но он действовал неофициально, так сказать, на свой страх и риск… Но смог убедить тебя в том, что все это исходило… от чиновников, обладавших соответствующими полномочиями… — То есть Варфоломеев разыграл передо мной такой же спектакль, какой был сыгран для Магистра?! — Штольман нервно подергал манжет на левом рукаве. — В какой-то степени. — А я, идиот, поверил… — угрюмо пробурчал бывший чиновник по особым поручениям. — А тебе не оставалось ничего другого. Любой бы поверил начальнику собственной охраны Императора. — Но не ты? — Я бы потребовал соответствующий документ. Не удовлетворился бы запиской, в которой было, что подробности будут переданы на словах. — Павел, полковник Варфоломеев проделывал подобное и ранее? — Если ты имешь в виду, что какая-то информация передавалась только устно через доверенное лицо — несомненно. Если то, что твоя миссия оказалась не той, какой ее тебе представили, этого я тебе сказать не могу. Хоть Штольман и понимал, что Павел не стал бы лгать ему, ему не хотелось верить, что Варфоломеев поступил с ним так низко. Видимо, все эмоции были написаны у него на лице, так как Павел сказал: — Яков, я представляю, что это тяжело, но лучше не тешить себя… иллюзиями… Прими как данность — Варфоломеев тебя использовал. И постарайся забыть об этом… чем скорее, тем лучше… Не ты первый, не ты последний. — Мне он казался… порядочным человеком… — на лице Якова Платоновича все еще было мрачное выражение. — Политика — грязная игра. И все мы в ней лишь фигуры — кто-то пешка, кто-то ладья, кто-то ферзь… В этой партии ты был пешкой. — Павел, а могут быть какие-то документы… очень секретные… к которым нет доступа… и в которых содержится что-то, чего ты не знаешь… что могло бы представить данную ситуацию… в другом ракурсе, — высказал Штольман свою мысль, хватаясь за нее как утопающий за соломинку. — Для меня таких документов не существует, — твердо сказал Павел Александрович. — Я посмотрел все, что было возможно. Все. Если мне не предоставили других документов, то только потому, что их попросту нет. Иначе бы я их видел. — Ты можешь получить любые документы? — Абсолютно. — Иными словами, можешь узнать любые секреты и тайны, как личные, так и государственные. Ливен промолчал — ответ был очевиден. — И кому известно, что у тебя есть такие полномочия? — Только Государю… и теперь тебе. — Не боишься того, что признался мне в этом? — Нет. Если что — я могу устранить человека… очень аккуратно… — буднично произнес Ливен. — Если такой человек как ты способен на предательство, то и жить незачем — ни ему, ни мне самому… — он пристально посмотрел на племянника. — Извини, я сказал глупость… — Яков, я не читаю про тайны из любопытства или, как некоторые, чтоб извлечь выгоду. Я делаю это лишь по служебной необходимости. И не злоупотребляю данными мне полномочиями. Поэтому Государь мне доверяет. — Но те документы, о которых мы сейчас говорим, ты ведь запросил, исходя из своих личных интересов, а не по служебной надобности. — Имеешь в виду мой интерес по поводу твоего участия в этих делах? Штольман кивнул. — Вы заблуждаетесь, господин следователь. Мой интерес лежал в иной плоскости, Ваша роль в этих делах была, скажем, так сопутствующим моментом. Яков, я говорил тебе, что в последние годы… я был занят в основном другим… И мне нужно было… восполнить свои пробелы. — И когда ты читал документы? — На днях, когда приехал в столицу из усадьбы. До этого я их не видел. Поэтому можешь не задавать следующего вопроса — к тому, каким образом… ты выбрался из той… клоаки, я не причастен. — Но ты знал о том, что со мной случилось. — Я знал только о том, что ты пропал и являлся подозреваемым в убийстве Разумовского. Об этом мне сказал Дмитрий. Когда ты объявился в Петербурге, меня там не было. Вскоре после похорон Дмитрия я уехал по служебным делам почти на месяц, был в нескольких поездках, и после сороковин тоже. За это время с тобой все уже разрешилось… само собой… — То есть без твоего участия? — уточнил Яков. — Да, без моего. Я не хотел вмешиваться… без крайней на то необходимости… Если бы члены преступного сообщества, у которых, конечно, были глаза и уши, узнали, что ты — мой племянник, ты мог бы оказаться в еще худшей ситуации, чем был… Поэтому я позволил всему… идти своим чередом… И как видишь, для тебя все закончилось благополучно. — А если бы не закончилось? — Яков, этого бы не случилось. Я бы этого не допустил. Если бы у тебя было все очень плохо, мне бы сообщили. И тогда бы я стал действовать. — Пошел бы за меня просить? Как Дмитрий Александрович к Палену? — Пошел бы. Только не к Палену. Я обратился бы к Государю. — Чтоб меня помиловали? — недобро усмехнулся Штольман. — Я бы просил о назначении компетентных, непредзвятых и неподкупных чиновников… тех, в ком полностью уверен… И тогда бы вскоре ты из подозреваемого перешел в свидетели, и, следовательно, до суда дело бы не дошло. — Ты бы действительно обратился к Императору? — Яков, я никогда ни о чем его не просил. Но я столько сделал для короны, что считаю, что просить об одном одолжении имел право, — ответил подполковник Ливен, у которого были и другие обязанности помимо охраны Александра Третьего. — Ты дал Дмитрию Александровичу слово… что поможешь мне? — Он его не требовал. Он знал, что если понадобится, я сделаю это сам. Но мне, слава Богу, этого делать не пришлось… И без меня были люди, кто внес свой вклад в то, чтоб ты не отправился на каторгу. Например, Варфоломеев, втравивший тебя в историю в Затонске и, как я полагаю, посчитавший своим долгом вытащить тебя из той выгребной ямы… при этом как можно меньше замаравшись самому… И Васильев, который видел в тебе порядочного и честного человека, не способного на подлое убийство, и не хотел, чтоб тебя необоснованно обвинили в совершении преступления. — Васильев был тем, кто должен был сообщить тебе, если… — предположил Яков Платонович. — Нет, мелкий чиновник, который никогда тебя не видел, через него проходят некоторые документы. Он иногда предоставляет мне сведения, не имеющие большой ценности, но тем не менее полезные… Для него сообщить о Штольмане было обычным незначительным поручением… наряду с парой других, полученных им в тот же раз. — Как он мог сообщать тебе, если ты был в отъезде? — Послать записку мне домой, без фамилии того, о ком шла речь. Мне бы передали информацию. — И ты бы вернулся в Петербург? — При первой же возможности. Вернулся хотя бы на день или даже на несколько часов… Но я рад, что мне не пришлось прерывать своих поездок, они были тогда очень важны. — Ты ездил по делам Императора? — Разумеется. — Павел, ты — эмиссар Его Величества? Ливен рассмеялся про себя — утром он подумал о том, что брившийся Яков еще бы в бане, когда парились, спросил о его роли в политике государства. Сейчас они не парились, но были в бане, и Якова интересовал тот же вопрос. — Эмиссар, к Вашему сведению, господин начальник сыскного отделения, действует за пределами своей страны. Свои же служебные обязанности я выполняю на территории Российской Империи… в основном… По большей части, как я говорил тебе ранее, я занимаюсь анализом информации. Но чтобы эту информацию добыть, бывает, приходится отправляться в путь самому. — Поэтому меня привлекли к паре дел, касавшихся Императорского двора? Потому что тебя тогда не было в Петербурге? — Вполне возможно. — И эти поездки не всегда безопасные? — Далеко не всегда. Но Господь, как видишь, меня хранит… В сравнении с другими людьми, тем же Брауном, — Ливен решил вернуть племянника к разговору, к которому, в отличии от обсуждения его самого, он был более расположен. — А что с ним случилось? — Коляска, на которой Лассаль в спешке увозил Брауна, провалилась под лед на реке около деревеньки в Тверской губернии. Точнее, провалилась лошадь и потянула за собой коляску. Лассаль, сидевший на козлах, тоже сразу оказался в воде, но не смог выбраться — то ли из-за мешавшей ему лошади, то ли еще по какой причине. Когда мужики, случайно увидевшие происшествие, подоспели, в полынье бултыхался только один человек, его они и вытащили. От пережитого потрясения он был не в себе. Его доставили в больницу в ближайший городок. Через несколько недель он начал говорить. Назвался Британским подданным Гордоном Брауном, поправлявшим свое здоровье на водах в Затонске. — Что?! Какие к чертовой матери воды да еще зимой?! — Горячие источники, видимо, природные или же созданные с помощью химикатов, — усмехнулся Павел Александрович. — Может, Браун работал над созданием терм на открытом воздухе зимой, а не над прожектом, который интересовал разведки нескольких стран. Но этого, по-видимому, уже никто не узнает… — Ты сейчас о чем? — О том, что он провел много опытов, хоть и успешных, но довольно далеких до желаемого результата — по крайней мере так значится в документах. Возможно, он и вывел конечную формулу и держал ее в голове — как гарантию сохранения своей жизни или, что менее вероятно, получения приличного вознаграждения. Но после того происшествия у Брауна якобы пропали все познания в химии. Обычные вещи он помнит, а то, что связано с химией — нет. Химические формулы читает теперь как абракадабру на английском… Так что, как ты назвал его, балаганное представление, в какой-то мере провалилось. — Только в какой-то? — Да, основная его задача — убрать из Петербурга Разумовского и Нежинскую все же была выполнена. — А Разумовского и вовсе убрали… — заметил Штольман. — Да, отправили Его Сиятельство на тот свет. — Виновным в убийстве Разумовского признали Лассаля… И это все, что я знаю по данному делу. Больше совершенно ничего. — А большего тебе и знать было не положено. Ты же был подозреваемым. — В связи с тем, что ты мне рассказал — что все было не так, как представлялось, у меня появились другие… сомнения насчет происходившего… Может, в Затонске все же были агенты, и это они убили князя? — А какой смысл им подставлять тебя? — задал вопрос Павел Александрович. — Чтоб, будучи под подозрением, ты был отстранен от следствия и не смог вычислить их? Господин начальник сыскного отделения, такие люди при необходимости могут лишить человека жизни такими способами, что Вы бы никогда и не заподозрили, что это было убийство, а не несчастный случай или смерть от естественных причин. А смерть князя Разумовского от удара камнем по голове не спишешь на то, что в припадке эпилепсии или безумия, возможно, вызванных Затонским туманом, Его Сиятельство бился головой о то, что оказалось подле него… Я склоняюсь к тому, что его ликвидировали те, кто служил тем же благодетелям, что и князь. Стоявшие за спиной Разумовского боялись, что он выдаст их с потрохами в случае ареста, и решили избавиться от него… Для преступной группы, членами которой были Разумовский и Нежинская, идеальными кандидатурами на роль убийцы князя были следователь Штольман — по понятно какой причине, и Лассаль, поскольку мертвец, ну или человек, который хочет считаться покойником, уже ничего не скажет. Лассаля сделали козлом отпущения или иными словами повесили на него всех собак — и шпионаж, и похищение Брауна, и убийство князя и не только… — Шпионаж, похищение Брауна и убийство горничной и лакея имели место. — Безусловно, но убийство Разумовского приписали ему… до кучи… Как говорится, два раза не повесят и не расстреляют… Тем более якобы уже покойника. — Почему якобы? — Так тела не нашли. А нет тела, нет и подтверждения тому, что человек мертв… Я бы даже поверил в то, что Лассаль действительно убил Разумовского, если бы не способ убийства. Для человека, каким являлся Лассаль, он сомнителен — непрофессинальный, а главное ненадежный. Приложить камнем по голове — это несерьезно… Выстрелить в голову или сердце, а лучше и туда, и туда, или перерезать горло, даже свернуть голову, как он сделал это горничной — это другое дело… Хотя на месте Лассаля я бы сделал по-другому — выстрелил бы в Разумовского из дуэльного пистолета, что был при нем. И убил бы князя, и подставил бы Штольмана, которого Его Сиятельство вызвал на дуэль. И тому бы уже было не отвертеться… — Ч-что?! — пробормотал Яков Платонович. — Яков, это самый… подходящий вариант для убийства в той ситуации… Странно, что им тогда не воспользовался член шайки — если это был он… Хотя и этому может быть объяснение — он просто не умел стрелять… — Такого просто быть не может! Любой полицейский чин умеет стрелять! — Если ты об одном из двух прибывших в Затонск с инспекцией из Департамента полиции Петербурга и наделенных чрезвычайными полномочиями, а на самом деле пытавшихся действовать в интересах своих хозяев, то доказательств, что кто-то из них совершил именно это преступление, нет. А на нет и суда нет — в прямом смысле этого слова. Хотя, конечно, под эти углом они рассматривались… негласно… — А какие доказательства были против Лассаля? — Свидетельские. Кучер князя видел француза возле дома в то утро, когда убили его хозяина. Тот не просто шел, а передвигался, как сказал слуга, крадучись, мол, чтоб его никто не заметил. А за несколько дней до этого Его Сиятельство и француз стояли около конюшни, и он слышал, как Лассаль возмущался, что его услуги недостаточно оплачиваются. Что за подобную работу вознаграждение должно быть более щедрым. И что он надеется получить часть той суммы, которую вскоре доставит. На что князь ответил французу, что тот разинул рот на чужой каравай, как бы не подавился, а то всякое случается. Француз ответил, мол, конечно, случается всякое, можно не только подавиться… но и упасть и голову расшибить… — А потом князя нашли с пробитой камнем головой. — Именно. — И этого оказалось достаточно, чтоб считать Лассаля виновным?! Абсурд какой-то! — хмыкнул Яков Платонович. — Этого оказалось достаточно, чтоб вместо Штольмана подозреваемым стал Лассаль… который, к тому же, в чем не было никаких сомнений, убил горничную и лакея князя… Варфоломеев и иже с ним были удовлетворены тем, что подозреваемый больше не ты… А заговорщики тем, что это Лассаль, а не кто-то другой из их шайки… — Почему же тогда… все так долго тянулось? — Ты про расследование? Так свидетель появился только через какое-то время. Сказал, что сбежал из усадьбы через пару дней после ужасных событий, сначала скрывался, боялся, что Лассаль найдет его и прикончит… Раз француз убил Его Сиятельство, лакея и горничную, то и его в живых не оставит. — А как кучер вообще оказался в полиции? Неужели сам пришел? — В деле говорится, что кучеру пришлось заняться извозом в одном уездном городе, когда его скудные сбережения закончились. Для своего промысла он хотел использовать коляску, которая была не новой, но показалась властям все же дорогой для извозчика, кроме того на ней, судя по всему, ранее был герб хозяина… –То есть ему хотели предъявить обвинение в краже? — спросил Затонский следователь. — Да. Задержанный сказал, что был ранее кучером у князя Разумовского, и что коляску ему якобы его ныне покойный хозяин и подарил. У нее как-то сломалась ось, она перевернулась, одна сторона поцарапалась, и верх порвался. Его Сиятельство даже чинить ее не приказывал, купил себе новую. А старая стояла в каретном сарае. Кучер сам ее со временем починил, покрасил заново и залатал — вдруг пригодится. А когда к Его Сиятельству приехал француз, ему понадобился экипаж. Вот Его Сиятельство и сказал, мол, пусть его гость пока той коляской пользуется, а потом кучер может ее себе забрать… Вот он ее и забрал… — Какой щедрый хозяин был князь Разумовский, — ухмыльнулся Штольман. — А лошадь вместе с коляской он кучеру не пообещал? Или тот сам в экипаж впрягался? — Про лошадь сказал, что Его Сиятельство отдавал ему только половину жалования, а половину оставлял у себя — на тот случай, если ему вдруг понадобятся деньги, или он захочет уйти. Вот он в счет тех денег лошадь и взял. Лошадь, кстати, взял так себе. Коляска, и правда, была когда-то поломана — ось заменена, царапины с одной стороны даже под краской видны, если присмотреться, и материя кривыми стежками зашита. Обыск провели у него в съемной комнате — нет ли еще какого имущества из владения князя. Ничего не нашли… Показания его проверили — подтвердилось, что лакей и горничная были убиты Лассалем. Князь Разумовский был убит камнем по голове, как и слышал кучер… Еще кучер сказал, что француз брал новый экипаж Его Сиятельства, а когда вернул его, там были пятна крови — их обнаружила барышня соседка, которая бывала в гостях у барина. — Анна… — Ну тебе лучше знать про барышень соседок Разумовского. — Как считаешь, чья кровь была в экипаже? — поинтересовался Штольман. — Полагаю, Брауна. Нос ему, к примеру, разбил… если тот сопротивлялся… Экипаж князя Лассаль вернул, так как он достаточно приметный. — Зачем он его вообще брал? Мог бы взять тот, каким ранее пользовался. — Может, хотел таким образом произвести впечатление на Брауна или сказать, что приехал к нему по просьбе Его Сиятельства… Увез его, спрятал где-то. Потом украл где-то коляску попроще и на ней двинулся в дальний путь вместе с Брауном. Она и провалилась под лед… Лассаль вроде как утонул, Браун, которого он, скорее всего, хотел продать заинтересованным лицам, повредился в уме. — Думаешь, на самом деле повредился? — Думаю, что… если у него осталась хоть толика ума, то мы этого никогда не узнаем. — А что с кучером Разумовского? — Переправили в Петербург, для дачи показаний по делу об убийстве князя уже там. Показания дал. Все. — А как же возможная кража коляски и лошади у князя? — О чем Вы, господин следователь? Такой кристально честный человек не мог украсть, — в какой уже раз хихикнул Ливен. — Только принять вознаграждение… — И какая из… противоборствующих сторон ему его предложила? — Могла и та, и другая… Как я тебе уже сказал, и для той, и для другой было… выгодно, чтоб виновным в убийстве князя признали Лассаля. — Другая сторона — как обстоит дело с теми, кто на ней? — А вот этого я тебе раскрыть не могу. Не имею права. — Как не имеешь права рассказать про многое Анне? — Ей не имею права. И не хочу. — Что мы скажем ей про Бессарабова? Она ведь спросит. — Скажем, что в полицию поступит информация от анонимного источника, что Бессарабова видели на месте преступления, и что полиция этим займется. — В такое объяснение Анна, возможно, и поверит. А на самом деле? — На самом деле. — Полиция займется анонимным письмом? Сомневаюсь… — покачал головой начальник сыскного отделения. — Это смотря кто в полицию доставит это анонимное послание. Лично, — в который раз усмехнулся подполковник Ливен. — Но подобные подробности Анне, конечно, знать не нужно… Пойдем, известим ее… о нашем решении… Странно, что она сама к нам не пришла… даже подслушать не попыталась… — подавил смешок Павел. Анну мужчины обнаружили в гостиной, она дремала, сидя в кресле. Они прошли в кухню. — Устала наша девочка, — тихо сказал Ливен. — Выматывают ее попытки контактов с духами. Не буди ее, пусть отдыхает. Я пойду… Мне действительно пора… — Павел, ты ведь к ней приезжал… не ко мне… — также тихо ответил Яков. — Как же не попрощаться? Да и Анна обидится, что не разбудили, и что я разрешил тебе уехать без прощания… — Яков, я приезжал к вам обоим. Не только к Анне. И так будет всегда… до тех пор, пока ты это будешь позволять… и пока Анне это будет нужно… Вы мне оба очень дороги. — Но каждый из нас тебе дорог… по-своему… — По-своему? Возможно… Но определенно один не менее другого… Я очень надеюсь, что Вы сможете переехать в Петербург, и мы будем видеться чаще. Если, конечно, ты не будешь против. А то ведь, как говорится, иных родственников лучше любить на расстоянии… — По-моему, для тебя расстояние любви не препятствие… — Яков посмотрел прямо в глаза Павлу. — Ты прав, расстояние — нет… Многое другое — да… — В том числе и твоя служба, о которой знают очень немногие? — напрямную спросил Яков. Ливен не ответил. — По этой же причине ты не особо хотел, чтоб Саша знал, что ты — его настоящий отец? Чтоб таким образом защитить его… Любовь к племяннику — это одно, к сыну — совсем другое… Павел снова промолчал. Все было понятно без слов. — Павел, как же тебе непросто, — посочувствовал Штольман. — Да, непросто. Но это — моя жизнь, мой удел… Тебя не должно это волновать. Ты должен думать о другом — что я не помеха вашей с Анной любви, и никогда ей не буду… Любите друг друга и берегите, цените каждый миг вдвоем… Я очень хочу, чтоб вы оба были счастливы. Счастливы вместе. Видя это, буду счастлив и я сам. — Павел, неужели… ты так можешь? — Могу. Могу и должен. Иного мне не дано. А что дано — принимаю… смиренно… и с благодарностью… И очень тебя прошу, не отнимай у меня этого… — на Якова смотрел не князь и не подполковник, а Павел — мужчина, с которым судьба уже обошлась немилосердно. — Знаю, это будет трудно. Но ты хотя бы попытайся… Если не получится, будем искать другой… путь… Но в любом случае он должен быть таким, чтоб меньше всего ранить Анну… Ей уже в жизни досталось больше, чем многим другим. И твое исчезновение, и ужас, пережитый от злодеяний Магистра и адептов… Да сколько еще всего будет… без тех… осложнений, которые могут быть между нами… и которых ради всех нас троих, но особенно Анны мне бы очень хотелось избежать. — Паули, а сколько в жизни досталось тебе… и сколько, как ты сказал, еще предстоит… Я очень постараюсь. Но мне понадобится время, чтоб принять все, как есть… По-настоящему принять… а не попытаться убедить себя в этом… — честно сказал Яков. — Яков, я понимаю это как никто другой. И я не буду злоупотреблять визитами… В следующий раз я смогу приехать, скорее всего, только в начале осени. — Только в начале осени? — спросила Анна, услышав из коридора последнюю фразу Павла. — Аня, у меня ведь служба, я говорил тебе, что приехал сейчас потому, что это единственное время, которое я мог выкроить. В течение нескольких недель мне нужно будет находиться при Государе. — А писать ты тоже не сможешь? Ливен посмотрел на племянника — что скажет тот. — Аня, ну если Павел не будет слишком занят, конечно, он напишет тебе. Нам напишет. — Напишу. И пришлю открытку. — А куда ты поедешь? — Аня, ты поймешь это по открытке, — улыбнулся Павел. — У тебя будет возможность до отьезда сделать что-нибудь по поводу Бессарабова? — Да. Я доложу кому следует. В полиции получат письмо от анонимного случайного свидетеля. В нем будет много подробностей, поэтому его не смогут оставить без внимания и займутся этим делом. В свой следующий приезд я расскажу, что из этого получится… А сейчас мне нужно торопиться. Я хочу успеть на поезд в Петербург. — Мы тебя проводим? — предложила Анна. — Не нужно. Я дойду сам. Долгие проводы — лишние слезы… — Я не собираюсь плакать. — Ты — нет. А вдруг Яков пустит слезу, — пошутил Ливен. Он обнял племенника и похлопал его по спине: — Ну до встречи, мой дорогой! Затем он подошел к Анне. Яков решил выйти — он понимал, что Павлу хотелось обнять и Анну, но на его глазах он этого не сделает. — Вы прощайтесь, я пойду посмотрю, что можно сделать с дверью сарая. Может, придется звать плотника. Ливен оценил, как деликатно повел себя Яков. — Анюшка, я приеду в следующий раз как смогу. — Как позволит твоя служба, — грустно улыбнулась Анна. — Ну вот, ты знаешь это не хуже меня. Он обнял Анну так, как обнимал бы при прощании свою дочь. Затем поцеловал ей ладонь: — Я буду скучать, моя родная! — Я тоже. Паули, береги себя! — Анна чуть прикоснулась губами к его щеке. Павел быстрым шагом покинул дом и, не увидев племянника во дворе, вышел за ворота. Через несколько минут, предъявив бумагу начальнику вокзала, подполковник Ливен получил билет в вагон первого класса. Поезд к этому времени уже прибыл на перрон. Он только успел занять свое место, как поезд тронулся. В купе Павел был один — скорее всего, ненадого, на следующей станции у него мог появиться попутчик. Он достал из кармана пиджака записную книжку, похожую на ту, что подарил Антону Коробейникову, чтоб набросать некоторые мысли по делу, не дававшему ему покоя. Между страницами книжки лежал цветок незабудки, который он отщипнул еще в цветочной лавке. Из книжки выпал сложенный в несколько раз лист бумаги, Ливен поднял и развернул его. На одной его стороне был портрет Анны — какой она была по утрам, когда они встречались в саду под вязом. На второй — стихотворение, которое, как и портрет, он, судя по всему, перенес из сердца на бумагу в ночь после отъезда Анны. Этот лист, как он полагал, Демьян нашел среди других смятых листов на его столе и положил в его записную книжку. Сделать так Демьяну подсказало его сердце. Для того, чтоб это подсказало сердцу Его Сиятельства, что с ним происходит… Он прочитал стихотворение, еще раз посмотрел на портрет Анны и вспомнил последнюю минуту в доме родственников. Зелено-голубые глаза Павла чуть прищурились. Его крепко сжатых губ коснулась теплая полуулыбка, которая тут же превратилась в открытую светлую улыбку, какая появлялась на его лице очень редко. На сердце стало легко, спокойно и радостно. Это чудное мгновение он сохранит в своем сердце до следующей встречи.