Отрада демона

Представитель настоящих ракшасов передо мной судорожно водил ногтями по эпидермису, сдирая его, словно кокосовую стружку. Прорванная кровь спускалась медленной лавой, орошая его тщедушное тело; она будто создавала абрис, на который потребуется наложить новые тени, чтобы раскрасить рельефы сухих мышц. Гютаро смотрел издалека на окружающих нас людей, и я чувствовала, как его вены превратились в диатрему, где скапливалась инферально горячая магма. Демон смотрел на тех, в чью фракцию он не входил из-за своей особенной внешности, с ненавистью – он как ядерный кориум, который вот-вот детонирует, бразгая кипящей завистью. Чёрной, как хтоническая бездна Тартара. Чернила ямы будто разливаются и в его глазах, расплёскиваются, как опрокинутый стакан с акварелью, и закрашивают светлые оттенки его глубинной человечности. - Я та-а-а-ак завидую их внешности… - шипяще, как древлий грамоффон, произносит Гютаро. Абстрактно и вымученно, что деформирует мой слух. Мне неприятно слышать это. Я хочу оглохнуть. Мне жаль, что жизнь воспитала из него блеклую тень, вынужденную завидовать физическим формам. Он согнулся, подобно фульгуриту, и замер в таком страшном положении. Гютаро уничтожал людей, но я не видела демона человечнее его. Все эти гневные эмоции, которые рефлекторно устрашали окружающих, раскрывали в нём ещё не вымершего человека. Это его антитеза, его личная слабость. Которая при этом делает его в моих глазах величественным. Гютаро не понимал, почему Великий Тектон наградил других людей благополучной судьбой, а его лишил счастливого отрезка детства и даже банальной обёрткой. Более того, разворачивая её, он не видел внутри сочный плод – та единственная ниточка, за которую можно зацепиться, чтобы не сразу выбросить его на привычные помои. Если бы он ассоциировал себя с фруктом, то он стал бы померанцем: со сморщенной, неопрятной кожицей и горьким содержимым. Но живые существа способны приспособиться ко многому. Даже к рациону, который они ранее считали непригодным для употребления. Вкушая снова и снова один продукт, мы привыкаем к его вкусу и перестаём замечать недостатки. Он не понимал, почему в мире избирают одних, а другие плавятся в своей зависти. Он не верил в то, что может быть чьим-то фавором. И, ментально читая его колючие мысли, я стремилась разгладить их иглы. Я опустила длань к его неестественно впалому животу, получив взор, полный изумления и какого-то ужаса. Его очи, вечно прикрытые грязноватой чёлкой, напоминающей мутные ламинарии, постудно сомкнулись. Он не был благодарен мне за мимолётную ласку, которую его организм принял за привычное осуждение. И мне было в этот момент страшнее, чем ему. Я хотела быть для Гютаро героем, которому он мог бы обнажить свою раненую душу, чтобы я наложила на неё швы и пластыри. Мне было больно от того, что он прятался от своего родного человека за ширмой страха и недоверия. - Но твоя красота рассеивает... мою неполноценность, - совершенно беспомощным голосом протянул демон, наконец-то оробело посмотрев на меня, как на свою личную мессию. Мне стало значительно легче. И проснулось необъятное желание прижать к себе Гютаро, по-детски фантазируя о том, какая я сильная и большая – достаточно, чтобы защитить его от враждебности всего мира. Я приблизилась к нему, обвив руками шею брюнета. Гю неуверенно, почти испуганно приник макушкой к моей груди, не противясь ненавязчивой ласке. Обмазать его душу бальзамом, залатать раны, восстановить сломанные кости – вот моя цель. Это мои тайные фантасмагории, которые я желала воплотить в жизнь. Я прижимала к себе ещё ближе лицо Гютаро, насколько мне позволяло безмолвие с его стороны – значит, он не против моей необычной заботы, ему совсем не больно от того, что я почти перекрыла ему кислород, а моё своенравное сердце оглушило его уши. Я гладила его спутанные и липкие пряди, создающие впечатление, будто безжалостные школьники вплели в них жвачки. Но мне казалось, будто я ласкаю излюбленный сафьян: старый, потрёпанный, но тёплый и родной сердцу. Разделяя непослушные волосы на отдельные вьющиеся ленточки, я ощущала спокойствие – такое, будто целая Вселенная на коленях. Состояние вертиго, когда всё крутится вокруг нас двоих, и ни одно материальное тело не способно изменить ход планеты. Я не видела лицо Гютаро, которым он вынужденно зарылся в мои перси, но чувствовала, как напряжено его дыхание: он делал затяжные паузы, регулируя его, словно боялся обжечь мою чувствительную к его малейшим прикосновениям кожу. Он жестокое исчадие Нирайи, но так покорен и беззащитен в моих руках, что я боюсь однажды сломать его своими пылкими объятиями. Я не умею любить осторожно. Я люблю страстно, горячо, одержимо и невозможно. И мне страшно однажды сломать его сопротивляющийся ум, который иногда пытается отгородиться от непривычных явлений. - Ты – моя отрада, - благоговейно и аккуратно шепчут его всегда прохладные губы. Мои объятия становятся туже, а склеры начинают предательски влажнеть. Мы слишком человечны для людоедов. И это отвратительно прекрасно для среды, в которой мы обитаем. - Ты и Умэ… Вы единственные, из-за кого я не чувствую себя таким уродливым. У людей есть одна популярная пословица: «Старые чувства не ржавеют». Даже будучи теми, кто лишён воспоминаний, мы всё равно подсознательно тянемся к тому, с чем мы когда-то были связаны. Даже мимолётно. С Гютаро мне кажется, будто я впервые кого-то полюбила. А может, так оно и есть на самом деле. Моя сентиментальная сторона души уверена, что пережить это великое чувство можно лишь единожды, в какой бы ипостаси ты не был. В критических ситуациях демоны видят отголоски прошлого. А я всегда слышала голос Гютаро в настоящем времени; он продирался сквозь юдоль страданий, тернии и заново зажигал во мне живую звезду. Внезапно длинные руки возлюбленного, которые покоились впавшими в анабиоз лягушками, ожили и резко обвили моё тело. Я вздрогнула. Гютаро, прежде нерешительный и стихнувший, походил сейчас на испуганного ребёнка, который, пробудившись от кошмара, требовал родителей защитить его. Ему в сознание будто пришло жуткое предзренье, в котором он потеряет важную часть своего субстрата. Он обнимал меня крепко, до хруста в позвонках. Но для сверхъестественного существа его прикосновения были слаще мёда. Вкуснее девственной крови. Ярче снаряда Сандзякудамы в Нагаока. Кульминацией взрыва внутри меня станет его робкий поцелуй, словно он ощущает себя виноватым в этой трогательной дерзости, но Гютаро, к моему удивлению, покоится на месте. И продолжает сжимать меня так, что становится трудно дышать. Я начинаю более ощутимо поглаживать его макушку, водя ногтями по центру, чтобы привлечь его внимание, и чувствую странную вибрацию в его плоти. Мой взгляд становится механически вопросительным, но Гютаро не видит его. Однако ответ всё равно прилетает приглашённым гласом, будто сварливые соседи насильно потушили в нём чудесную громкость. - Но иногда мне кажется, что ты уйдёшь, - говорил он под сенью глубоких переживаний, от которых мне хотелось уберечь его. Я желала охватить его лицо ладонями и сказать в лицо, как он мне важен. Но Гютаро продолжал перебивать мою внутреннюю тираду. - В этом мире столько красивых и высоких людей, которым я завидую… Ты будешь смотреться с ними гораздо лучше, чем со мной. Иногда мне кажется, что я… обуза для тебя. Меня разрывает на части от его фраз. В горле свербит от невысказанных слов. Меня словно поймали в тиски охотники на демонов, которые решили поизмываться надо мной за мои грехи, прежде чем отсечь голову. Я рыссыпаюсь на атомы гораздо раньше. И я начинаю почти душить Гютаро из-за сокрушительного страха не запомнить тепло его худосочного тела. Как он может так рассуждать? Это невыносимо! Это страшнее смерти. Сколько бы раз я ни переродилась, я всегда буду его возлюбленной, как Умэ его младшей сестрой. «Идиот, идиот, идиот!», - думаю гневно и обиженно я, ощущая на уровне спины, где сцепились в замок его руки, жжение от острого стилета. Я не предполагала, что недоверие ранит сильнее человеческого клинка. Если так будет всегда, тогда я предпочту отдать себя в рабство охотникам, чем терпеть оскорбительное поведение Гютаро – их пытки по сравнению с его напомнят мне щекотку пёрышком. Я не знала, как доказать этому дураку, что я никуда не уйду от него и что все те, кто восхищается моей заурядной внешностью, не интересуют меня. Ни одно предвечное существо, первее познавшее вкус эмоций, не сможет передать мою любовь к нему, которую я будто начала переживать только в эти секунды, когда зажглась вероятность потерять его. На ум пришла, возможно, совсем безумная затея. Но я отстранилась от Гютаро, излучая непоколебимость. - Тогда я хочу быть неполноценной вместе с тобой, чтобы тебя больше не гложили зависть и сомнения. Я вытащила из дополнительных ножен припрятанный кортик и с полной решимостью вонзила его кончик себе в лицо. Кожа податливо лопнула, как долька мандарина, и брызнула свежей кровью. Я пыталась вонзить холодное оружие как можно глубже, чтобы демоническая регенерация потерпела поражение, и жжение в это время, пока я думала о реакции Гютаро, отходило на второй план. Переживу. Я всё переживу, лишь бы доказать ему, что он мне дорог. Окружающие будут кривиться при виде шрама на моём безупречном лике, а он – нет. Это и важно. Мне нужно лишь его внимание. Абсолютно любое. И для этого я отыграю на себе боль его прошлого, которое изувечило его плоть неровными стежками. - Что ты… Стой! – панически закричал Гютаро, впившись в мои обагрянные ладони; я больше не могла пошевелиться, придвинуть кортик обратно к обрезанной коже, чтобы с чавком содрать её – хватка была слишком сильна. Настолько остервенелая, что я думала, будто у меня сломается кость. - Зачем ты уродуешь себя?! Я невинно хлопала очами, не понимая причину его паники. Тем временем ткани на щеке начали стремительно сростаться, образуя ещё одну мембрану. Однако ошпаривший меня взор Гютаро свидетельствовал о том, что я всё-таки сумела дать жизнь своему плану – в отражении его зрачков я заметила слабую белёсую полоску, которая не смогла гармонировать даже с моей природной бледностью. Я не сразу прочитала между строк ужас у своего возлюбленного, ведь меня охватила эйфория от того, что мы стали теперь похожи. - Тебе не нравится, Гю? – наивно спросила я, глядя на то, как нервно трясутся его плечи, а тонкие губы немо посылают ругательства. Теперь я обожглась чувством вины. Кажется, я слишком переоценила своё жертвоприношение во имя любви. - Прости… Я всего лишь хотела показать тебе, что мне не важно мнение других людей. Если ты ревнуешь и боишься потерять меня, я готова сделать себя непривлекательной, чтобы никто более не посмотрел на меня. Но, видимо, я перестаралась и теперь ты… встал на место тех, кто будет презирать меня. Я почувствовала, как меня грубо встряхнули, словно пыльный мешок с картошкой. Моя голова машинально поднялась, хотя я желала обратиться в неприкаянного духа, на лице которого не заметят призрачных слёз. Но Гютаро прекрасно видел, как эти лунно поблёскивающие капли танцевали на моём некогда сухом лице. Его широкая ладонь, испещрённая мазолями, нежно легла на мой лик. Я медленно прикрыла веки, точно принимая божественное просвещение, пока его пальцы изучающе скользили по единственному шраму на мне. На минуту я начала ненавидеть то, что я сотворила собственными руками. Потому что прикосновения Гю сейчас были особенными робкими и осторожными, как порхания недоверчивой бабочки. - Дура! – отрешённо процедил он, дистиллируя из себя какую-либо сентиментальность. Я распахнула глаза, полагая, что разрушила всё одним неосторожным поступком. Я думала, что наткнусь на ненавидящий взор, но глаза демона почти плакали. - И я тоже идиот, раз позволил тебе причинить себе боль! Больше это не повторится, (Твоё имя)! – он прижал меня к себе с таким пылом, что я едва не испустила дух. Несмотря на физическую боль, в душе я испытала умиротворение и второе дыхание. - Я больше не буду сомневаться в тебе… Я жалею о том, что зависть так ослепляет меня, хотя я имею под рукой всё, чего мне так хочется. Кортик, одиноко и бесполезно звякнув, упал на шёлковый травянистый ковёр. А мы с Гютаро боялись разъединиться, предполагая, что кто-нибудь из нас точно совершит ещё одну ошибку. Мы опоры для друг друга, поэтому будем всегда вместе, каким бы ни был сложным наш получеловеческий путь. Я обвила руками шею грустного демона, позволив ему облегчённо вздохнуть, и наконец-то свободно улыбнулась. Наша пара утопала в танце ночного неба, где буйствовали звёзды. Мерцающие, тусклые, химерические - такие разные, но имеющие своих близнецов где-то неподалёку, за крышей какого-нибудь дома или за шапкой древа. Я отпрянула от Гютаро, чтобы посмотреть ему в глаза и убедиться, что он - единственная и неповторимая для меня звезда. Редкий Сириус, только совсем не холодный и не колючий. А он потянулся ко мне, набравшись смелости, и потребовал от меня истинное доказательство моих намерений - долгий поцелуй в суховатые, искусанные губы, которые я смаковала, как сладкий плод при человеческой жизни. Но предмет воздыхания в очередной раз неожиданно отстраняется от меня. В глазах снова страх. Снова сомнения. Снова громкая боль, которая напоминает звуки терменвокса. Он не меняется. - Я точно... не противен тебе? Ты такая красивая, а я не достоин тебя... Я засмеялась, вопреки тому, что ситуация набрала серьёзный оборот. На самом деле от его вопроса в моей голове вспыхнуло столько мыслей, которые проделывали мучительные виражи в черепной коробке, что смех стал единственной адекватной реакцией. Демон, который взимает без жалости долги, буквально распластался перед хрупкой девушкой, по-детски спрашивая о своей значимости. Забавно и грустно. Потому что мне хотелось, чтобы он вбил знание о том, что я уже давно приняла его, гвоздём в своё сомнительное сердце. - Здесь я решаю, кто достоин меня, - властно и по-дьявольски уверенно отозвалась моя персона, намереваясь навсегда лишить его комплексов. Мои глаза лукаво блеснули хищными рубинами, а губы припали к его выпирающим ключицам. Опрокинув его и покрывая каждый участок кожи алчным поцелуем, я поставила окончательную печать своих чувств.