Эгоисты

Я был лицемером. Я никогда не признавался ей в своих чувствах, но может, оно и к лучшему. Я не хотел, чтобы она знала о них. Мне было спокойнее, когда ненависть поглощала нас и мы не общались. Боже, как же она заебала. Последнее смс которое она отправила, я прочитывал несколько раз. Мы встречались на тренировках и в школе, между нами не было неловкости, единственное, что между нами было, только молчание. Она молчала, не смотрела на меня и целовала Артема, а мне резало сердце и хотелось его придушить. Я смотрел на это и не понимал: почему она так хочет, чтобы я ревновал ее? Лицемерие. Я лицемер, потому что всем говорил, как Афанасьева мне не нужна. Черт возьми, нужна. И почему я начал это понимать только сейчас, когда потерял ее? Юля могла так просто перестать делать то, что ей не нравится. Например, перестать со мной разговаривать, но улыбаться мне кривой полуулыбкой. Я ненавижу ее улыбку. Но мне так нравятся ее губы. И я заебался, честно. Заебался что-то чувствовать к ней, мне давно пора отпустить ее. Еще тогда, когда сказал: пока. Но почему-то я до сих пор не мог этого сделать. Я до сих пор чувствовал ужасную тягу к ней. Афанасьева просто поселилась в моем сердце. И я не хотел называть это любовью, потому что любовь — это больно. Она приносит лишь боль. И редко когда хэппи-энд. На тренировках я полностью отключался, забывая обо всем. Мне это было нужно и меня это отвлекало. Но вечером, когда ребята решили отправиться в клуб, чтобы отметить проигрыш нашего главного соперника, я не мог собраться с мыслями. Ведь она тоже будет там. И это душило меня. Я снова увижу ее короткую юбку и так ненавистную мне красную помаду, которую она любит. Интересно, любила ли она меня так же, как свою помаду? Навряд ли. В клубе играла надоевшая всем музыка, а я сидел у барной стойки, заказав баккарди со льдом. Афанасьевна танцевала так, что танцпол был ее и затмевала этим всех девушек. Она была единственной, на которую я мог обратить внимание. Я подошел к ней сзади, обняв за талию, прижал ее к себе, потому что хотел танцевать только с ней. Она повернулась ко мне и обняв за шею, начала двигаться в такт музыки вместе со мной. — Я ведь просила не приближаться ко мне, — прокричала девушка, слегка задев губами мою шею. Я поежился, словно от холода. — А ты снова это делаешь. — Мне абсолютно плевать на твои запреты, милая, — усмехнулся я, обжигая ее кожу горячим дыханием. А она только теснее прижалась ко мне. Я мог сорваться в любую минуту, но держался. — Ты ведь знаешь, я не из тех, чтобы запрещать мне что-либо. — Знаю, поэтому делаю это назло, — рассмеялась Афанасьева. Я ненавидел ее смех. Он пробуждал во мне странные чувства. — А мы наконец-то нормально разговариваем и даже танцуем вместе. Я больше не хотел ничего говорить, я впился губами в ее губы, потому что не хотел себя сдерживать. Я не мог. Она прекрасно знала, что я не сдержусь, что я обязательно вернусь. Потому что мы одинаковы. Она тоже лицемерка, как и я. Юля говорит, что не хочет меня видеть, но сама же возвращается постоянно. Так же и я. Я ухожу, но возвращаюсь быстро. Потому что я уже точно не смогу без нее. Это зависимость. И меня ужасно бесит, когда она с кем-то кроме меня. И меня ужасно бесит, когда ее касается кто-то другой, но не я. — Я ведь прекрасно знаю, что ты явно не можешь без меня, — усмехнулся я, обнимая девушку крепче. Все, что я могу, это быть рядом, пока она это позволит. — Просто прекрати бегать в постель к другим. И между нами все будет как раньше. — Прости, Егорушка, но я уже сделала свой выбор, — она отпустила меня. Я сжал челюсть. Сука. — Артем, прости, Королев опять ко мне пристает, — я развел руками и плюнув, отправился к ребятам. Взяв бутылку, я начал пить. Плевать, мне абсолютно плевать. Но почему же так плохо? Почему она опять так поступает. Как же я ненавижу ее. Это просто издевательство. Она думает, что это так просто — играть с чувствами людей. Я пью. Очень много. Парни не успевают выхватывать стаканы, а меня это ужасно злит. Я смотрю на Афансьеву и этого хмыря. Ведь он из моей команды, ведь он знает, как мне не нравится, когда посягают на мое. А она — мое. И всегда ею будет, только вот меня бесит, когда кто-то пытается забрать мое. Я с грохотом ставлю стакан на стол и, вместо того, чтобы набить морду Островскому, я просто беру за руку Машу из группы поддержки и иду на танцпол. — Ребят, может, Королева кто-нибудь увезет домой? — спрашивает Дима. Парни пожимают плечами, никто не хочет связываться. — Просто он сейчас либо ебало разобьет кому-то, либо сам себе. — Давайте я отвезу, — предлагает Маша, вернувшись с танцпола. Остальные пожимают плечами. — Я не пила, а вот он пошел взять еще. — Маш, ты с ним не справишься, как ты уложишь его? — интересуется Дима, другие из команды кивают. — Я тебе помогу хотя бы уложить его. Он с этой Афанасьевой совсем поехал. Я не помню, как добрался домой и домой ли вообще, я точно не знал. Я помню, что меня укладывали спать. А кто и как - не помню. Я напился очень сильно. Даже сам не осознал, что я делал. Ведь в команде все знают, как мне тяжело без нее, но все молчат. И это ужасно бесит. Я не помню, как уснул, но может и к лучшему. Зато проснулся с ужасной головной болью и сушняком. Мне было трудно найти в себе силы, чтобы подняться с постели, осмотреться. Это явно не моя комната. Все такое яркое, явно не мое. В нос ударил запах яичницы, я не сразу определил где тут кухня. В одних лишь трусах я отправился на кухню, чтобы выяснить у кого я все же нахожусь. Машка стояла у плиты в моей футболке. Мы, что переспали? Этого я точно не помню, да и голова так болит, что даже думать ни о чем не хочется, если честно. А, если переспали, то может оно и к лучшему. — Проснулся, — улыбнулась девушка, подав мне воды и таблетку. Боже, спасибо за Морозову. — Не против, я надела? Мне она понравилась, — я улыбнулся, помотав головой. Говорить я был не в состоянии. А ей моя футболка очень даже идет. Через несколько минут мы сели завтракать, разговорившись. Моя голова постепенно проходила и я радовался. Оказалось, я так напился, что просто уснул и Дима с Машей меня раздели и уложили, накрыв пледом. Значит, с Морозовой я не трахался, отлично. Мы разговаривали, нащупав общие темы и я на время позабыл об Афанасьевой. Но вот звонок в дверь меня явно насторожил. Почему-то он не сулил ничего хорошего. Машка пошла открывать, я быстро в комнату. Но когда я услышал знакомый голос, я вальяжно вышел из комнаты, обняв Машу за талию. — Привет, тебе чего? — смотрел на Юлю, улыбаясь. Мне так нравилось ее злить. Она так забавно морщила нос. — Прости, но не могла бы ты уйти? У нас тут, сама понимаешь. — Уже ухожу, до встречи, — фыркнула Афансьева и ушла, хлопнув дверью. В груди тоже что-то рухнуло. И, как ни странно, я почувствовал облегчение.