(в девичестве - Эванс)

      Петуния с удовлетворением оглядела своё рабочее место. Унылый кабинет, чистые окна с пыльными занавесками, ряды одинаковых столов с абсолютно одинаковыми пишущими машинками и кипы бумаг.       Вдохнув запах краски, девушка подошла к своему столу и огладила спинку стула.       Удивительно, что ей удалось заполучить эту вакансию. Просто чудо… то есть, разумеется, никаких чудес не бывает. Это лишь толика везения и удачно сложившиеся обстоятельства. А ведь в детстве она твёрдо была уверена, что останется в Коукворте, и будет, как и её отец, работать на маленькой фабрике декоративных материалов…       Но терпению старшей дочери Эвансов пришёл конец раньше, и виной тому была никто иная, как её младшая сестра. А потому едва Петунии исполнилось восемнадцать, она покинула отчий дом и отбыла в столицу, имея при себе небольшие сбережения. Этого хватило ровно для того, чтобы оплатить самый дешёвый полугодовой курс машинописи и снять комнатку в Хакни[1]. Хозяйке приглянулась высокая худощавая девушка в немного старомодном, но опрятном платье. Не красавица, значит, не будет водить парней. Не белоручка, значит, ремонт в комнате не придётся делать – сама обустроится.       В первые недели в Петунии боролись гордость и попранное самолюбие с тоской по родным. Она позволила себе коротенькое письмо матери. Ответ, полный беспокойства, сначала было утешил девушку, но когда она дошла до строк, в которых в очередной раз восхвалялась умница Лили… Это разбило Петунии сердце.       Письмо было безжалостно разорвано на мелкие кусочки, а сама она до утра рыдала в подушку.       Завидовала ли она своей младшей сестре? Несомненно умной, гораздо более привлекательной, лелеемой родителями… волшебнице?       Петуния решительно бы ответила: «Нет!». И, разумеется, солгала бы. Признаться себе, что ты не дотягиваешь по всем пунктам и, сколько не стремись, не дотянешь никогда – обидно и больно. Она почти физически чувствовала, как ворочается, цепляет острыми коготками внутри осознание собственной ничтожности, от которой всё холодеет.       Но склонностью к рефлексии и саморазрушению Петуния Эванс никогда не страдала. А потому она запретила себе думать об этом, перевернув всё с ног на голову. То есть, конечно же, вернув в нормальное положение с головы на ноги.       Так вот, она, Петуния, нисколько не виновата в том, что её сестра ненормальная. Мутация, причуда или ещё невесть бог что, в семье не без урода.       Мысль эта сначала осела в душе неподъёмной тяжестью, потому как яро спорила с совестью. Победило упрямство, и вскоре ноша перестала казаться существенной.       Машинопись поначалу тоже давалась нелегко, но Петуния была прилежной и упорной ученицей. Всё свободное время она проводила на почте, куда устроилась помощницей сортировщика писем. Работа была несложная, но бесконечно-нудная. Впрочем, девушка никогда не жаловалась. Ей приносило небывалое удовлетворение созерцать самые обыкновенные конверты, хоть и получала за это сущие гроши. Нет, она не голодала, но…       Расправив тёмно-синее платье с белоснежным воротничком и манжетами, которое хоть и ещё больше вытягивало порядком постройневшую на вынужденной диете фигуру, зато было первой вещью, купленной на заработанные лично мисс Эванс деньги, и придавало приятный оттенок её глазам, Петуния уселась за стол и принялась за дело.        Когда коллеги подтянулись на работу, они были крайне удивлены рвением мисс Эванс. Она же отвлекалась только для того, чтобы поздороваться, отдать напечатанное либо получить новую порцию дел.       Запах краски, разнообразных духов – вместе с Петунией в кабинете трудились ещё семеро машинисток – и бумажная пыль смешивались в нечто невообразимое, преследуя невидимым облаком до самого дома.       Через неделю отчаянного труда Петуния, наконец-то, начала уставать настолько, что ей становилось абсолютно безразлично всё сущее.       Узелок на сердце затянулся до такой степени, что стал почти неосязаем. Он словно поглотил все эмоции. Её больше не раздражали ни регулярные письма матери, читаемые по диагонали, ни необходимость писать сухие ответы на них, ни шумный майский Лондон, ни коллеги, щебечущие всякую ерунду в обеденный перерыв. Даже радио, стоявшее у окна, и извергавшее из себя песни ABBA и Пресли оставляло равнодушной.       Здесь, в окружении обычных людей и предметов, не менее восьмидесяти слов в минуту – планка, которую нельзя снизить. Всё остальное неважно.