Верить надо уметь

Ночь. На улице стемнело быстро. Москва была поглощена тьмой, но свет фонарей и окон домов все же освещал тонувшие во мраке зимней ночи переулки. По многочисленным шоссе и дорогам столицы туда-сюда сновали автомобили. Ночью продолжалось беспокойное движение и спешка. Люди торопились на работу или на встречу с кем-то. Хотя они всегда торопятся. Бешеный ритм их так воспитал. А он не хотел такой бешеный ритм. Никогда не хотел. Россия закрыл глаза. Он определенно в какой-то момент ошибся. Оступился слишком сильно. Да, все страны ошибаются, но это не оправдание, когда за тобой тысячи и миллионы. И плевать, алкоголик это, электрик, студент, убийца или продавщица, в первую очередь это — твои граждане, люди, за которых ты, хоть ты лоб расшиби или сдохни, но выступишь, защитишь. Даже если они тебя не любят. Даже если они хотят твоей смерти. Ты их любишь, потому что больше не для кого жить. В какой момент история создала страны — пристанища для наций и народов, многочисленных мыслителей и гнилых людей, но зачем ей это было нужно? Её восхищал образ человека, связанного и пропитанного невидимыми нитями сострадания к людям одного этноса? Зачем ей некий "образ народа" в одном человеке, зачем? Никто никогда не знал. И сама история никогда не ответит, ведь разгадка захлебнулась в бесчисленном потоке сплетённых между собой племен и народов, в потоке войн и открытий. Один из самых главных вопросов не имеет ответа вообще. Но, может, ей можно было бы спустить это с рук, если бы не одно но. У них остались чувства. Какими бы удивительными не были эти "образы народов", какими бы они не были удивительными для простого человека, их сердце осталось сердцем. И хоть оно бьётся в такт тысячам другим, оно умеет трепетать и грозно пылать, оно умеет рыдать и нервно биться. И как же это...Ненавистно. Им нельзя любить. Одно лишь чувство, путем многочисленных событий, заставляло страны выходить победителями из битв. Ненависть. Только гнев может продлить твою жизнь, потому что он воспитывает в тебе прежде всего хладнокровие к другим, воспитывает чувство традиции и национализма, чтобы сохранить своих граждан. Потому что они твоя жизнь. Они твое всё. Они всегда трясутся над ними, как Кощей над златом. Страны никогда не хотели умереть в силу своей все же человечности, поэтому они цеплялись за жизнь любым способом. И как страшна для них смена власти, революция, бунт, война или захват. Ты зависишь от всех них. Потому что ты создан для них. Ты - лишь инструмент. Но на кой черт тогда тебе вообще чувства?! Влюбиться в другую страну, как обычный человек влюбляется в другого, мечтать быть рядом с ним, но осознавая, что ты лишь огромный аппарат с классами и устоями, традициями и сословиями, ты не должен любить вообще, но ты влюбился, влюбился в такой же аппарат, созданный обществом. Какой сценарий, достойный экранизации! Режиссеру определенно нужно проверится у врача, потому что этот режиссер сделал очень не смешную и убогую, даже отвратительную пьесу. Потому что пьеса бесчеловечна и аморальна. Потому что тебя никто может не любить — ни народ, ни правящий класс, так дай же утешение в том, кому действительно я хотел бы посвятить жизнь, будь я человеком. Но нет. "Мы колыбели наций, мы их тюрьмы, мы их утешение и мы их ненависть, мы их движение и мы их застой. Мы отдадим свою жизнь за каждого человека в нашей стране, потому что это и есть наша любовь. Любовь на их благо, даже если она безответна. Даже если мы больше никогда не увидим их. Сокровенная тайна нашей жизни — сердцебиение в такт их шагов, мысли в такт их пламенным речам..." Россия открыл глаза. Огромный и просторный светлый зал был наполнен депутатами и камерами, быстро шелестели бумаги и говорил президент. Оператор "Первого канала" со свой камерой снимал президента, рассказывающего про важность собрания. Депутаты позади отчётливо слушали и что-то записывали на листах бумаги. Люди перешептывались и сновали туда-сюда, словно муравьи. Российская Федерация выпрямил спину, окинул быстрым взглядом зал и повернул голову налево. Рядом с ним сидел Республика Беларусь. Беларусь медленно сверлил глазами лежащий перед ним документ. Его глаза скользили по пунктам, а ручкой он быстрым и аккуратным почерком зачеркивал и подчеркивал что-то. Беспокойно так. Тоже куда-то торопясь. Смотря на быстроту всей этой конференции Россия понял, что потерял счёт времени. Он понял, где он, что за собрание, почему все такое нервное и беспокойное. Не в этом дело ( хотя, конечно, это в какой-то степени и являлось причиной, хоть Российская Федерация не хотел это в корни признавать.). Он просто понимал одну вещь. Он выпрямился в своем кожаном кресле, расправил плечи и, поджав губы, начал смотреть на президента. Нет, он не слушал его речь, он наблюдал за речью, за каждым словом. Он улавливал суть, хоть и пропускал все мимо ушей. Потому что слова здесь не решат ничего завтра. И послезавтра. И через пять лет. Мы уже через это проходили. На заднем плане Лукашенко сцепил руки вместе, словно ожидая каких-то определенных слов, определенных намеков или фраз. Опять же, ожидал лишь слов. Все равно это не решит его главной проблемы. Да и никто не решит. За всю жизнь он и сам...Не решил. Он сделал глубокий вдох и... Россия уже открыл глаза в своей квартире. Его взгляд столкнулся с видом на ночную Москву, пестрящую пустыми желтыми огнями света. Внезапно он услышал знакомый голос, прямо за спиной. Он что-то отчётливо доказывал под шорох бумаг. — Налоговая система, налоговая система...— позади раздался шохор листов, покашливание и пауза.— Ну в принципе жить можно. Я вот только один пункт не пойму. Можно будет снова яблоки ввозить или нет? Россия прикусил губу и рукой провел по волосам, сделав тихий выдох. Какие яблоки, если это 20 лет стоит на одном месте? Ничего, н-и-ч-е-г-о... — Тэк, ну... Вот в принципе так будет работать. Как думаешь? Короткая пауза. — Ты что, спишь что ли...— послышался шум шагов, который становил все ближе. Остановившись где-то сбоку кресла, голос выдал. — Действительно, проснулись. С добрым утром! Россия поджал губы и посмотрел направо. Перед ним нарисовался человек не особо высокого роста с саркастичной улыбкой и темными, глазами. В них всегда отражалось что-то необычное и действительно родное, правда сейчас они ничто иное, как некую досаду и раздражение. Беларусь сложил в руках бумагу пополам ловким движением, не отрывая взгляда от друга, расправил плечи, и, поджав губы, продолжил: —Проснулись. —Проснулись. — поддакнул Россия, тоже не отрывая взгляда от довольно взмыленного товарища. — И как спалось? — Беларусь поджал губы ещё сильнее, словно пытаясь сдержать крик. А, нет, не словно. — Замечательно. — Российская Федерация оторвал взгляд от друга и расслабился в кресле. — Хотя нет, лгу, довольно-таки дерьмово. — Скажи на милость, — Беларусь подошёл к креслу и навис над Россией. — Тебе сейчас вообще ВСЁ равно что с НИМ будет? В ус не дуешь вообще? Я тебе что, зря распинаюсь, или ты не думаешь, что это тоже твоя прямая обязанность? — Ну почему же не думаю? — Россия поднял спокойный взгляд наверх и посмотрел на друга. — Я думаю об этом каждую секунду. Меня это ещё как волнует. — Волнует! — Беларусь всплеснул руками. — Ишь как, а? Если бы тебя это волновало, ты бы не заснул при еб...! — Республика хотел пойти бранью, да махнул рукой. — При диалоге! Это тебя так волнует, да? — Сегодня был тяжёлый день и.... — Тяжёлый день! Может, у меня тоже не лёгкий, но я имею, в отличии от некоторых, — Республика Беларусь бросил многозначительный взгляд в сторону кресла. — Я имею совесть заканчивать дело до конца и слушать! Ты знаешь, что мне надо было оставить там, в Минске, а? Ты думаешь, у меня тоже нет проблем или что-то серьезного? У меня все кипит и обжигает, но я бросил это и приехал сюда, на эту конференцию, которая в принципе где-то да как-то важна, но какой от нее толк, если тебе ПЛЕВАТЬ. Ты не только мне жизнь портишь, — Беларусь сделал вдох и продолжил, говоря так, словно он бранился с Богом. — Ты им жизнь осложняешь! Ты понимаешь, как ему тяжело от нас? Или тебе плевать и на него, раз на меня — плевать! Но нет, ты уснешь посреди диалога, ведь ты устал, не так ли? Беларусь думал, что Россия отреагирует, но ответа не последовало. После нескольких секунд тишины Республика не выдержал. —Да и черт с тобой! — Беларусь махнул рукой и вышел из комнаты, в сердцах хлопнув дверью. Кабинет замолк. В кресле вообще ничего не шевелилось, словно никто в нем и не сидел. Ничто не шевелилось и не дышало. Где-то внизу, на улице, за окном послышался звук сигналов многочисленных автомобилей. Россия выдохнул и тихо встал. Кресло слегка скипнуло, прорвав тишину ночи. Российская Федерация медленно развернулся и неспеша вышел из кабинета. Он зашёл с большой зал и остановился на проходе, всматриваясь. На диване сидел его друг, сосредоточено читающий документы договора. Россия сверил его взглядом несколько секунд, словно пытаясь так что-то узнать. Затем он медленно подошёл и присел рядом. — Ты вообще приехал сюда...— Россия выдохнул. — Не совсем из-за конференции. Беларусь молчал и продолжал изучать документ. — Ты бросил те протесты и дела там, чтобы отдохнуть здесь. И я прав. Республика закрыл документ и замер, смотря в одну точку. После небольшой паузы он повернул голову на Россию, который обессиленно положил голову на спинку дивана. Заметив взгляд товарища, Российская Федерация повернулся к нему. Россия горько усмехнулся. — Ты сделал это ради меня, не так ли? После недолгой паузы Беларусь отвёл взгляд и продолжил рассматривать последние страницы документа. — Я много чего делаю. Приехал, сделав тебе одолжение. Я другим тоже уделю столько времени, сколько им потребуется. — Ты никогда бы не бросил дело на полпути. А ты бросил ради конференции. Значит, для тебя есть что-то более важное. Беларусь замер и поджал губы. Он хотел сказать что-то язвительное в ответ, но предпочел промолчать. — Ты всегда был таким честным с другими, Беларусь. И даже не в политике. — Россия не отрывал уставший взгляд от силуэта товарища. Его голубые глаза отражали безнадегу, но все же присущую ему нежность. — Ты действительно нечто большее, я ценю тебя за это. — Если бы ты ценил, то не спал бы посреди разговора. — не сдержал язвительного комментария Беларусь. — Я не честен с некоторыми и далеко не идеален, я бросил все там ради него, понимаешь, ради его жизни. — Республика резко откинулся на спинку дивана. — Я по жизни слишком многое потерял. Слишком! — Ты же хотел, если бы ты был человеком, чтобы БНР был жив? Беларусь замер. — Ну все, довольно! — мужчина невысокого роста быстро запихивал агитационные бумаги в свой кожаный портфель. Одна из бумаг, плакат с женщиной и надписью "Жыве Беларусь!" улетел на пол. Мужчина нервно нагнулся за ним, поправив на переносице круглые очки и с раздражением, даже ненавистью посмотрел на своего брата. — Если ТЫ хочешь оставаться подстилкой этих сранных большевиков, то пожалуйста, я тебе больше ничего не скажу! Не хочешь хотя бы глоток свободы? Будешь оставаться как территория России, пока из твоего покровительства не уйдет последний белорус!... — БНР... —...И ты сдохнешь! — БНР шикнул на брата, и, слегка почесав бороду, продолжил. — Угораздило же разбиться народу на два лагеря, а? Причем идут все равно ко мне! А знаешь почему? — Белорусская Народная Республика схватил свой портфель и одернул серый подол пиджака. — П'рально, потому за мной — будущее! Я им и родной язык верну, и законы будут! Я буду государством! Беларусь выдохнул. — Я не думаю, что Польше можно ВООБЩЕ доверять. — И не доверяй! — БНР прошел к двери, прихрамывая. Обернувшись на пороге, он съязвил. — А ведь как ни крути, они нам более братья, чем русня. ССБР отпрянул. — Погоди, но если... — Что если?! — БНР крикнул. — Ты умрешь с ними, понимаешь, без борьбы умрешь. От тебя белорусы уходят. — БНР закашлял. Хоть который год из оккупированных Германской Империи эвакуируются на советскую территорию ССБР белорусы, БНР все равно твердил о том, что белорусы идут к нему. Состояние Народной Республики ухудшалось, хоть БНР, благодаря упрямству это скрывал. — До свиданье, тряпка! — Ты можешь меня выслуша-... От громкого хлопка двери на пол упала стоящая в красном углу икона. Беларусь замер. — Как жаль, да? — Россия отвернулся от Республики и начал смотреть в одну точку. — Ты же когда-нибудь задумывался о том, чтобы стать человеком. У нас была бы лучше жизнь. — А если бы мы родились... Не в то время. — Беларусь посмотрел на Россию. —У людей жизнь это тоже лотерея. —.. Лотерея, которую они могут повернуть в свою сторону. — Российская Федерация вздохнул. Он вновь повернул голову и встретился с взглядом Республики. — Нам же даже нельзя рыдать, ты понимаешь. Мы мертвые души. Нельзя любить, нельзя даже завести семью, — Россия смотрел сквозь Беларусь. — Люди никогда не думают о нас, а наша жизнь это сплошные мысли о них, сплошная забота о тех, кому до нас нет дела. Беларусь опустил взгляд. — Даже если бы родились людьми, — продолжил Российская Федерация. — которые не совсем счастливы, мы бы могли повернуть все в свою пользу. Мы бы имели право свободы обычного человека, которые они не ценят — право чувствовать и выбирать. У нас есть жёсткие рамки, — Россия поднял голову со спинки дивана и сцепил руки в замок. Продержав небольшую паузу, Россия повернулся к Беларуси и сказал. — Ты же понимаешь, что эти рамки запрещают тебе быть здесь и сейчас. Беларусь молчал. — Это не должно было произойти, но это произошло. — Россия поджал губы и посмотрел на свои руки в замке. Затем он повернулся к Беларуси. — Ты же понимаешь, что я не должен любить тебя? Беларусь повернул свой взгляд в противоположную сторону, к окну. Москва пестрила ночными огнями. Но это такой пустой вид. Он обычный. Никакой. — Ты понимаешь, что мы оба идём по ужасно тонкому льду, даже повернуть назад мы не можем, каждое наше действие может быть фатальным. — Россия прикусил губу. — Точка невозврата. — И что с того? — Беларусь резко повернул голову. — Нам теперь ложится и помирать? Мы и так видимся как можно реже, и так изворачиваемся как можем, с чего это вдруг это может быть фатальным? Мы обнесли себя стенами безразличной безопасности, что не так? — Не так? — Россия повернулся к Беларуси. — Ты меня любишь. Вот что не так. Беларусь поджал губы. Россия выдохнул. Затем он положил голову на плечо Республики и продолжил. — Вот поэтому я не знаю, что делать. Я всегда желал тебе самого наилучшего, но принесет ли мое доверие тебе это " наилучшее"? — Небольшая пауза. — Нас могут разлучить, если это будет ИМ нужно, ты понимаешь? Беларусь медленно приобнял Россию, смотря в одну точку, в стену напротив. Он медленно зарылся носом в волосы Российской Федерации, не отрывая глаз от стены. — ..Но верить надо уметь. Россия замер после этой фразы. Когда-то давно, он говорил это, стоя в Петрограде рядом с отцом, свергнув монархию. Когда-то тогда, ещё лет 70 назад он говорил это сам, стоя на улицах захваченного Берлина рядом со своими солдатами. Когда-то он убеждал себя этой фразой, стоя рядом с Борисом Николаевичем Ельциным. Когда-то... Россия вдхонул. — Ну, придумаем что-нибудь... — Конечно, придумаем.— Беларусь тихо хмыкнул. — Все будет хорошо. Мы ж не тупые, прорвёмся. Слегка улабнувшись, Россия поцеловал Республику в щеку и прижался к нему. Затем, он аккуратно взял документ из рук Беларуси и, открыв пятый лист с новым таможенным кодексом, спросил, нужны ли поправки. Беларусь взял ручку, и, подчеркнув нужный пункт, начал диалог. И где-то люди бегут от Родины в другие земли, надеясь найти покой там, думая про себя " А что в этом такого?", думая, что такого, кому я нужен. А ты ведь был нужен им. И некоторые пропитываются ненавистью к соседям, крича, что как бы хорошо было бы вернуть старые времена и стереть других в пыль. Боясь сдвинутся и сделать новый шаг, твои граждане пропитываются ненавистью к тебе и к переменам, они привыкли к старому порядку. Но когда-нибудь все будет по-новому. Ведь верить надо уметь.