I'm the first feel

      Мирона проглатывает, нежно обволакивает, иногда касаясь открытых ступней, первородная непроглядная тьма, что, кажется, в последние несколько месяцев всегда мелькала где-то на периферии, не давая забыть о себе. Он аккуратно, стараясь не скрипеть кроватью в очередном номере очередного отеля, принимает сидячее положение и склоняется грудью к коленям, сжимая плечи руками то ли в попытках не утонуть в своих мыслях, то ли согреться. Из этих двух действий с горем пополам получается первое, но Мирону, подрагивающему от холода, все сильнее хочется взять канцелярский нож, что всегда таскает с собой Порчи, и снова оставить порез на коже, доказав тьмесебе, что он держит все под контролем, не рушится под эмоциями, не входит в очередную фазу, доставляя близким к нему людям одни проблемы. Но Федоров п ы т а е т с я держаться.       «У тебя месяц не было срывов, Мирош, не надо, сам потом себя жалеть и ненавидеть будешь», — шепчет сознание голосами Вани и психотерапевта.       Мирон прислушивается.       Мирон тихо ложится на кровать, сворачивается в позу эмбриона и пытается заснуть.

***

      У них концерт через полчаса, Питер ликует, шум толпы слышится даже через десятки метров запутанных коридоров и закрытую дверь гримерки. Правда дверка старая и дряхлая, прямо как Мироновы нервы. Он разваливается на диване, крутит в руках зажигалку и пытается вспомнить хоть что-то из текстов, что написаны им и должны сегодня прозвучать на сцене. В голове раздражающая пугающая пустота, не пропускающая ни единой осмысленной мысли. Нога, нервно дёргающаяся внезапно останавливается, а рука, держащая зажигалку, резко ударяется о бедро. Боль отрезвляет, и репер, будто впервые, оглядывает замызганную тёмную комнатушку. Ваня ушел покурить минут, взгляд уткнулся в циферблат часов, висящих над входом, кажется, минут семь назад, а остальные заняты организационными моментами. У Мирона есть примерно пять минут, чтобы задвинуть снова выглянувшую тьму в угол, взять себя в руки и настроиться на обсуждение рабочих моментов с Евстигнеевым, хотя в этом нет никакой необходимости. Мирон боится срыва, не хочет снова заниматься этим, он завязал. Секундная стрелка медленно, но безостановочно двигается от цифры к цифре, а Федоров так же медленно, но с монструозными внутренними усилиями, возвращает свою не вовремя протекшую крышу на место.       Вдалеке хлопает дверь, Ваня возвращается к нему и они вместе отыгрывают охуенный, как ему говорят, концерт.

***

      Он зол, чертовски раздосадован и невероятно растерян. Его послали, его ребята его не поддержали и теперь он чувствует себя немного преданным потому что… Нет, он понимал, что был не прав, но все равно, могли бы хоть поддержать. Неделя выдалась хлопотной, они отыграли последний в этом сезоне концерт, а все остальное время работали на будущее, чтобы позволить себе большой перерыв. Окси заебался, забегался, не выдержал. Наорал на кого-то из стаффа и, психанув на ребят, ушел. Мирон понимает, что повел себя как свинья и, пока ехал в такси, успел написать Жене, что сожалеет. Но легче от этого не становится. Вваливаясь в квартиру, он поспешно скидывает ботинки и, раздеваясь на ходу, идет в душ. Стоя под струями он бьет стену, но не находя успокоения, судорожно расчёсывает себе кожу на рёбрах, оставляя на теле ярко-красные следы от ногтей, немного заполняя вновь пробудившуюся пустоту. Он понимает, что проще не будет, понимает, что в ближайшее время — он не знает сколько: может неделю, а может пару месяцев — не покинет квартиру и сведет все контакты с внешним миром на возможный минимум.       Рука тянется к бритве и, будто вспоминая что-то давно забытое, аккуратно достает лезвие, заманчиво блестящее в лучах пробивающегося сквозь шторку ярко-желтого света. Мирон вспоминает, что он полтора месяца почти не думал об этом и старается сопротивляться, ища в памяти все хорошее, что случилось с ним за это время. Но в голову, будто специально, лезут только негативные воспоминания — все те незначительные ссоры, маленькие оплошности, вечная усталость, появившаяся во второй половине тура — всё это резко наваливается на него и Мирон обещает, что это будут три последних за это лето. До его конца остается около трех недель и Федоров искренне надеется, что сдержит свое обещание. Репер резко, но неглубоко режет бедро и глубоко вздыхает, не ожидая, что боль будет такой острой.       «Ну да, стоило ожидать, что раз на руках больно, то на бедрах ощущения будут сильнее», — мысли судорожно мечутся в голове, а тьма, потихоньку насыщающаяся кровью, текущей из порезов, отступает, возвращаясь в свой закуток где-то на краю внутреннего мира, и притихает на время.       Мирон почти счастлив от накрывшего его облегчения, что накрывает репера после того как кровь перестаёт идти и он аккуратно ложится на кровать.       Мирон надеется, что это надолго.       Мирон надеется, что он выдержит до конца лета.       Мирон засыпает беспокойным сном на сутки, игнорируя все звонки и сообщения. Этот сон самый крепкий за последние четыре месяца.