Последние минуты

Ты забрела на территорию горницы, где покоилась наследница престола. Охранники, окружившие твою персону, походили на голодных варгов, решивших варварски рассеять пристанище двух лебедей, которые нашли друг друга. Ты смотрела на них с презрением; твои глаза — жаканы охотничьего ружья, которые хотят мстительно прострелить им грудины. Райсс, как будущую мать для наследника, оградили от людей, позволяя ей выходить в свет только на особые собрания. Ты едва пробилась сквозь стражников, объяснив, что твой визит несёт в себе важный разговор. — Королева Хистория, — подчёркиваешь ты её звание, осторожно шкрябая ногтями дверь, как провинившийся ребёнок, случайно сунувшийся в запретный царский двор, — можно мне войти? — Проходи, — Райсс слабо оборачивается, кивая тебе, и выдавливает из себя улыбку. — Тебе незачем так официально обращаться ко мне, (Твоё имя). Титул королевы не ослепил меня, чтобы я могла отказаться от своей дорогой подруги. В улыбке Хистории больше не прячется прежний солнечный зайчик, который так любил ютиться в нежном разрезе её губ, кутаясь в клеопатровый перегоний — там произошла полная аннигиляция, вытравившая всё живое наружу. Теперь некогда душистый венчик её уст потускнел и завял, став похожим на застарелую гортензию, которую забывали поливать полнокровием. Её личный дендрарий уже давно зарос от неухоженности, обратившись в непроходимую Тайгу с её недружелюбной фауной: в углу шипит оставленный всеми щитомордник прогорклого одиночества, в ивняке притаилась росомаха скрытой агрессии, а по центру сидит потрёпанный, как умирающий птенец, ангел, окружённый испуганными куторами — они отражение, в которое он так страшился посмотреть. — Что ж, приму за честь, — ты пыталась спродуцировать вежливость, но внутренне семя боли, которое развивалось в тебе с момента её ухода из твоей жизни, проросло слишком глубоко, выронив наружу капельку сарказма. Тебе была невыносима мысль о том, что завтра она будет с другим. Всё внутри кричало, бесновалось и разбрасывало по углам остатки человечности — хотелось пережить метаморфоз в монстра, чтобы было не так совестно опрокинуть здешнюю мебель, оправдавшись временным забвением. — И какого тебе быть царской особой? — ядовито спросила ты, не контролируя свои ревность и ярость. — Завтра ты лишишься свободы, отдавшись какому-то мужлану, чтобы родить наследника для страны. Это то, чего ты хотела? Твои слова ранят больнее рапиры; Хистории кажется, будто решающий выпад осуществляют из угла, заставляя её, запоздало сообразившую, обмякнуть на руках глумливого ассасина. Твои слова — кинжальные льдинки, которые воткнулись прямо в её позвонки, вынудив её сгорбиться. Но, несмотря на критическое кровотечение, блондинка учится держать ровную осанку заново. Она насильно переделывает себя, точно совершая первичные младенческие шаги, тянущие за собой шлейф из неудач и лёгких ссадин. — Так будет правильно, — бравирует она чопорностью, пытаясь не столько тебе, сколько поставить эту фальшивую стигму своей персоне. Но она могла врать всем, кроме себя. И той, что знала все её тайники, где она прячет сермяжную правду. — Я не могу отказаться от своего предназначения, если оно подарит нашему миру спокойствие и процветание. Собственное же насильно поставленное выжженное тавро мучительно свербит грудь. Хистории кажется, что она протачивает в себе уязвимые отверстия, как гусеница древесину — там селятся вредоносные сомнения, смятения и страхи, от которых уже не избавиться простым аэрозолем. Приходится жить с этой болезненной червоточиной, зачем-то высоко поднимая голову горделивым ястребом, когда все прекрасно видят твои простреленные крылья, выдернутые перья и огромную пробоину в грудной секции. Даже будучи общипанной, как фаршированная индейка, королева всё ещё пытается выглядеть летающей и бодрой, словно она только что рассекла бескрайнее небо. Но, что самое печальное, Хистория сама знает, как непреложную истину, что ей суждено создавать иллюзию парения лишь в стенах своего тесного и душного царства. Лишь когда наступает ночь, она может позволить себе дотянуться до звёздных грёз. Но рассвет наступает слишком быстро, словно издеваясь над её надеждами, будто она пережила недостаточно страданий. — Конечно, — твоя грустная и кривая ухмылка напоминала края шашки. — Ты ведь всегда пыталась пожертвовать собой и своими интересами, чтобы тебя признали. И ты нашла своё место. Вот только плата за славу оказалась гораздо выше каких-то идеалов. Лицо у Хистории становится осунувшимся, как у дряхлой старухи, ступившей на последнюю ступень своей эволюции — осталось только считать секунды и жалеть о потраченном времени на ненужные вещи, мечтая переродиться во что-то более возвышенное. Она больше не тот самый солнечный зайчик, который озорливо машет своим хвостом-пушинкой, скача позолоченным пятнышком по серой акварели. Сейчас она становится лишь частью бренного мира, в котором со временем размазывается в чёрный сгусток, меняющий полотно на более мрачный оттенок. Она больше не ангел, который хочет защитить мир, пожертвовав собой. Теперь она сама нуждается в спасении. Королева смотрит в окно задумчивым взглядом, будто высчитывая, сколько лун она пропустила в своём сумеречном заточении. Тебе хочется подойти к ней сзади, прижаться, уместив подбородок {censored} голове, как раньше, но ноги не двигаются. Райсс теперь кажется такой далёкой, что ты ощущаешь себя вампиром, которому не дано переступить порог её дома без разрешения*. Даже если она пытается казаться близкой, то ровно как колючая звезда, которую можно очертить только ночью, лёжа на траве, но так и не сумев коснуться её даже самыми сокровенными мечтами. — Сколько осталось времени? — внезапно подаёт тихий голос Хистория, продолжая медитативно поглаживать стекло, словно оно нечто живое, словно это её единственный друг, на чьём теле она расписывает иероглифы своих тайных печалей, позволяя ему, запотевшему, оплакивать её траур. — До рассвета? — сухо уточняешь ты, не понимая, почему её так интересует приближение вашей разорванной нити. — Пару часов. Обугленные остатки души Хистории, которые должны были отравиться ядовитым паром от жестокой судьбы, всё ещё тянулись к регенерации, вопреки препятствиям. Она вмещает в ладони складки платья, чтобы было легче передвигаться к тебе, а сама мечтает сбросить с себя этот тяжёлый бастион. Особенно — корсет, стягивающий не столько талию, сколько сам мир и его незримую красоту. Смелость словно переливающиеся через железную изгородь традиций виноградные лозы вседозволенности, которые она самолично протягивает тебе, осторожно касаясь твоей ладони. Ты приподнимаешь голову и брови, встречая её первую за всё время инициативу. Она настолько углубилась в правление, что отвергнула от себя всех, и сейчас её податливость казалась каким-то миражом. С некоторых пор взгляд у Хистории выражает исключительно пустынную пустоту. Но, когда внимательно вглядываешься в них, ты наконец-то замечаешь, что она смотрит осмысленным и мягким взором не сквозь, а на тебя. — Я… хочу провести свою первую ночь именно с тобой, (Твоё имя)! — она почти выкрикивает это постыдное признание, от чего ты вздрагиваешь; ты припомнила её такой эмоциональной только тогда, когда Имир обвинила её в лживой альтруистичности. И первое время тебе кажется, что ты ослышалась. Райсс, словно прочитав твои мысли, накрепко вцепилась в твоё запястье, почти вгоняя маленькие ногти под кожу, намереваясь доказать тебе обратное. — Прошу, не покидай меня… Я не хочу больше оставаться в одиночестве, как в детстве, когда меня отталкивала мама… — Хистория… Твои глаза остекленели, а изо рта вырвалось нечто непонятное и обрывчатое. Ты не можешь выразить словами, насколько тебе становится больно от её безысходности, поэтому оставалось лишь мелко дрожать, вбирая в себя мучительную вибрацию чужого хрупкого тела. Ты понимаешь, что утешения здесь бесполезны — слова войдут и выйдут, как воздух, а прикосновения покажут и расскажут больше, оставив свои следы в истории. Ты прижимаешь её руки к своему сердцу, пытаясь согреть тонкие пальцы грудью, налитой горячей обидой за её испорченное детство, разрушенное настоящее и несуществующее будущее. Сжимаешь их так крепко, что хрустят костяшки, а кажется — целый мир с его кратковременной красотой. — Ты уверена, Хистория? — аккуратно уточняешь ты, страшась разбиться о иллюзии, которые создала перед тобой девушка; так легко верить в сказку и так сложно принимать, что её не существует. — Д-да, — спокойный тон Райсс крошится, сталкиваясь с боязнью, и рассыпается стеклянным смущением: таким же хрупким и острым — ей не просто схватить его, не порезавшись о край, чтобы навсегда выбросить из своей истерзанной им души. Но, как истинная королева, вынужденно ныряющая в опасные мангровые рощи, она сглатывает его и говорит раненным голосом: — Я… хочу… Впервые за долгое время тусклость голубизны её глаз наконец-то сияет роскошными самоцветами, которые манят с витрины посетителя забрать их с собой — подальше от этой излишне освещённой темницы под толщей стекла, от ослепительного, но безмерно печального сияния одиночества сородичей, которые отчаянно светят даже сквозь пыльную шаль. Ты всё ещё мёртво стоишь на одном месте, растерянная настойчивостью вечно робкого ангела, который целомудренно бережёт себя для чистых небес. Но Хистория сама, приподнимаясь на цыпочках, мужественно тянется к твоим губам, утаскивая нерешительность в глубокий подвал ненужных комплексов, как хозяин провинившуюся рабыню. Её миниатюрные, как лапки мышонка, ладони удерживают твоё каменистое лицо в одном положении, и в прикосновении ощущается привкус властности. Ты переживала самую прекрасную контузию в своей жизни, чтобы хоть как-то проявить осмысленность действий. Под непривычным натиском скромной Райсс, которая казалась всем без исключения только что рождённым бутоном неясного происхождения, внезапно распустившей вычурные лепестки царственного пиона, мир плыл растопленным воском. Она — благородное вино из одуванчиков, которое слишком невинно, но опьяняет не хуже рома. Ты для неё — панацея от манных туманов несправедливой судьбы, от которой ей хочется спрятаться за твоей надёжной и крылатой спиной — у неё ведь больше нет оперения, а так хочется заново познать вкус их ощущений. Наконец-то поддаёшься своим ощущениям, вцепляясь в неё, как за спасательный круг. Твои пальцы проникают в густоту грушевых волос, сминая их, как сдобный пирог. Вам не нужно слов, чтобы выплавить цветное стёклышко своих громких чувств — достаточно первых интимных прикосновений, чтобы познать пряный вкус любви. Твоя ладонь плавно опускает скольжением лямку платья, оголяя её плечо, в которое тут же падает лёгкой снежинкой смелый поцелуй. Райсс выдыхает, сжимая твои локти, чтобы не упасть на ватных ногах. Удерживая её за талию, точно кольцо Сатурн, — за которым ты готова следовать преданной звёздной величиной Тефией, — ты мягко опускаешься с ней на мякоть постели. Волосы королевы образуют солнечный ореол на подушке, а взгляд топазных глаз становится умиротворённее и яснее. Теперь ты снова видишь перед собой ангела, который не теряет надежду и всё ещё готов жертвовать собой во имя спасения других. Сегодня она уже спасла тебя, что ты ощущала каждой клеточкой тела, безнаказанно целуя её румяное лицо. Ты трёшься кончиком носа о её щёку и убираешь им прядку волос, скрывающую правое ухо. Сначала лёгкое прикосновение к раковине, затем пикантный шёпот, от которого Хистория задышала чаще, а после — десерт в виде нежнейшего полуукуса и оттягивания мочки. Райсс выгибается и взволнованно обхватывает одной рукой твою шею, вынуждая тебя упасть прямо на её трахею. Ты упираешься руками о кровать, надеясь выпутаться, но не можешь пошевелиться — девушка намертво держит тебя на месте, словно боясь отпустить. Ты опаляешь её кожу невероятно горячим дыханием, покрывая ту обильными мурашками. — Мне будет очень больно? — тихо, почти без испуга спрашивает девушка, смотря затуманенным взором в потолок. Ты не понимаешь, что она имеет в виду, — на душе скребутся лигры, когда ты думаешь, что она говорит о будущем отце своего ребёнка, — поэтому просто отвечаешь: — Нет. Я сделаю так, чтобы тебе было приятно. Внутренний ботанический сад Хистории, который она забросила, превращается в розарий. От твоих слов веет заботой, что сердце начинает почти болезненно щемить. Но дыхание становится цветочным и лёгким, как только ты спускаешь цепочку поцелуев ниже. Сколько раз ей нужно томно вздыхать, чтобы те самые вздохи перестали сбиваться от прикосновений-пуль, поражающих останавливающийся пульс? Ответ теряется в полустоне, когда ты захватываешь губами вершинку её груди. Блондинка впивается в корни твоих волос, пытаясь не сгореть от восторга. Тебе приходится на минуту приподняться, чтобы остудить её пробирающим до костей поцелуем в губы, которые она сминает с неистовой силой. Хистория голодающе покусывает твои складки и контуры, оставляя под ними едва ли не заметные синяки. В каждое горячее прикосновение она вкладывает свои невыплаканные слёзы и утраты, а ты согласно вбираешь их в себя, позволяя ей чувствовать себя безгрешной в своей исступлённости. Твои уста, целомудренно не превращая всё в пикантные поцелуи, ласкающе скользят по этим лилейным и мягким холмам, чертя ровную линию до живота. Язык и нос, будто сговорившись, щекочуще обводят узоры вокруг пупка. Райсс дышит слишком часто, чтобы успевать заполнить в себя хотя бы часть ласк — все они сливаются, вознося её тело к небу. Она благоговейно, словно перед коронацией, замирает, когда твоя ищущая ладонь останавливается возле средоточия её возбуждения, массируя пульсирующий клитор. На вопрос в твоих глазах она робко кивает, растягиваясь в кроткой улыбке. Густого электричества, скопленного в тебе, становится слишком много, и ты благодарно накрываешь её губы своими, делясь с ней своей чистой энергией. Ты подхватываешь её маленькие ягодицы, ненасытно сжимая их, и придвигаешь поближе к своему естеству, скрытому за кружевом нижнего белья. По позвоночнику Хистории прокатывается странная волна, сравнимая с ударом молнии, когда твои пальцы оказываются внутри неё, утопая в обильной влаге. Королеве, забывшей вкус свободы, впервые за долгое время чудится, будто её тело по инерции тянется вверх, в свои родные кучевые облака. Она поражается тому, насколько велика её эйфория, насколько важно чувствовать родного человека в себе и как его хочется вернуть обратно, когда он выходит, давая привыкать; ты размягчаешь её напряжённое с первых неприятных ощущений тело бальзамом поцелуев, от которых девушка медленно, но верно пьянеет почти до отключки ослабевшего организма. Но время на адаптацию даже не нужно — Хистории кажется, что ты всегда была в ней, как её потерянная половинка плоти. Простое осознание того, как прекрасно дарить свой первый раз именно избраннику, поражает настойчивой молнией. Топазы глаз плавятся под солью слёз, которые бегут по щекам, падая на улыбающиеся губы и твой лоб. Как только ты ощущаешь влагу, ты поднимаешь обеспокоенный взор на любовницу. — Почему ты плачешь? — испуганно спрашиваешь ты, бережно убирая взмокнувшие пряди, прилипнувшие к её щекам; ты распределяешь их в стороны, как мягкие зубчики расчёски. — Я… я не знаю, — вздрогнув, всхлипнула Хистория. Но, несмотря на то, что этот ангел выглядел загнанным в угол, на её устах царила покойная улыбка, в которой скопилась хрупкая радость. — Наверное, я просто счастлива от того, что провожу последние минуты своей свободы именно с тобой. Никого более рядом я не хотела видеть, кроме тебя. Ты — мой самый близкий человек, и рождение ребёнка ничего не изменит. Иногда тебе кажется, что она не понимает, что несёт. От последних слов твои глаза чуть не ослепляет взаимная влага. Только соль в твоих глазах не относится к счастью, которое услащает их вкус — твои слёзы с привкусом соляной кислоты, от которой можно перестать видеть. Голос внутри отчаянно кричит, разрывая горло: «Пожалуйста, отрекись от престола! Стань снова Кристой Ленц!». Но твои просьбы ничего не будут значить для неё, поэтому остаётся смиренно проглотить их вместе с горчащей обидой. — Замолчи, Хистория, — умоляешь ты; твой доселе уверенный голос размельчается из-за столкновения с неизбежной сентиментальностью. — Просто замолчи и наслаждайся этими минутами, представляя, что они обернулись в целую вечность, добровольно пожертвовавшей своими крыльями для того, чтобы мы ощутили полный вкус счастья на двоих. Вас преследует ощущение, когда можно лишь дотрагиваться пустых слов, пытаясь разводами и потёками краски нарисовать галактику, собранную из гранжа, который вы обе играете, срывая на эмоциях струны. Почти легко, но пепел где-то в горле. Руки держат: обнимают крепко, кольцо из них плавится от несоизмеримой страсти, но на языке вкус полынных сигарет и ломанных троп, по которым уже с завтрашнего дня вы не пройдётесь вместе. — Запомни, Хистория, — ты бережно заключаешь её влажное лицо в ладони, — есть только ты, я и покорная вечность между нами. Хистории кажется, что от твоих слов она может согреться даже холодом осени с косыми крестами; словно она попробовала кофе с женьшенем, пережив самые горячие чувства — жар-птицы — в своей жизни. Каждое твоё слово неразделимо, связанно, отбрасывает все страхи, свивая из тепла колыбель. Райсс вздрагивает, вспыхивает, гаснет и взрывается фейерверками. Ей отчаянно хочется, чтобы ночь не заканчивалась, превратившись в обещанную тобой космическую бесконечность. Она с чувством прижимается к тебе, как сиротка, и пытается окончательно раствориться в сладостной неге твоего тела, чтобы стать с ним единым целым, как расколотая часть амулета — без тебя она не станет сияющей драгоценностью. В Хистории играет совершенно иная мелодия жизни, которая тихонько посвистывает в стылом декабрьском воздухе, и в ней разворачиваются новые грани и спирали. Она поняла: пока она чувствует, всё в ней живёт. Королева, поймав отзвуки этого понимания, в осторожной манере заняла доминирующее положение над тобой, словно прощупывая почву, дабы не ступить в зыбучие пески. Но ты не противишься — лишь удивлённо смотришь на её прекрасное лицо, похожее на лик озорного ангела, который совсем недавно был усыплен в ней вечным сном. — Можно… и мне попробовать? Робкий вопрос и уверенное согласие с твоей стороны позволяют Хистории неловко опуститься к твоей шее, скользя по ней языком, а ладоням приземлиться на твою грудь. Она изящно выгибается, подражая семейству кошачьих, и вводит тебя в исступление. Блондинка окончательно и бесстыдно ныряет в нирвану, чтобы завтра медленно всплыть из прозрачной бездны дневной дрёмы обратно в свою маленькую сливочно-белую комнату, не сразу придя в себя после страстного похмелья. В первый и, возможно, последний раз. …Хистория смотрела вдаль — там солнце, вдоволь насмотревшись на своё отражение в стеклах домов, начинает играть, тонкими струйками разбрасывая лёгкие лучи в лица прохожих, заставляя глаза слезиться. Очи королевы влажные далеко не от солнца, которое не в силах проникнуть под крышу над её головой. Она ежедневно поглаживает полный живот, в котором развивается новая жизнь. Ей тяжело смириться с обстоятельствами, но она продолжает монотонно свивать будущее для отрады народа. Лишь когда к её онемевшей ладони любовно присоединяется твоя, ей становится легче, а тусклые топазы глаз сразу становятся ярче. — Меня едва пустили к тебе. Долг зовёт… — грустно сообщаешь ты, сжимая её плечо. — Ничего, — Хистория с трудом поднимается со скрипучего стула, поддерживая свою ношу, чтобы как можно достойней встретить свою дорогую гостью, — я и этому рада, (Твоё имя). Ты печально смотришь на её округлый живот, вспоминая своё давнее мировоззрение: ты считала, что тобой овладеет нелепая и горячечная ненависть к плоду её предательской связи с мужчиной. Но на деле ничего не изменилось. Лишь созрели семена жалости и сострадания по отношению к брошенной матери и ребёнку, который родится в неправильном мире, не получив должной любви — он всего лишь инструмент для чужой выгоды, нежеланный отпрыск, никогда не познающий любви матери. Как и сама Райсс. Она, отчаявшаяся, не сразу поймёт это; когда нами правят эгоистичные страдания, мы не замечаем чужое горе, пока собственное кажется страшнее любого апокалипсиса. Но ты поможешь ей прийти к просветлению, поскольку пообещала самой себе подарить любимой ощущение своей необходимости, насколько позволяет тебе служба. — Мы справимся, — в свои слова ты пускаешь лозу непоколебимой клятвы, которая будет прорастать теперь и в знаниях Хистории, и в ребёнке, до которого ты дотронулась рукой сквозь живот, ощущая и его слабое сердцебиение. — Вместе. *Отсылка к фильму «Впусти меня. Сага».