Последние минуты

Ты до сих пор переживала временную заморозку сердца, когда перед глазами проносились ярко-фотоаппаратные вспышки прошлого: душераздирающие крики солдат, звук разрываемой материи и последние мольбы усопших перед тем, как уродливые пасти титанов захлопывались мышеловкой, раздавливая тела невиновных, как сочную бруснику. Ты забито прижалась к пустующему углу, покачиваясь из стороны в сторону ржавым маятником, чтобы утихомирить головную боль; внутри черепного ларца будто билась стая взбешёных птиц, намеревающихся проклюнуть себе выход со знанием того, что их рано или поздно отравит газовое облако покорёженного мироздания. Как последний жирный штрих чёрного фломастера, перед глазами застывает портрет собственной кончины, если бы Эрен не успел вытащить тебя из ротового логова монстра. На талии до сих пор ощущаются гигантские пальцы чудовища, давящего на тебя, как на резиновую игрушку, у которой из орбит забавно вылезают глаза. Зловонное дыхание, которым обдувал тебя титан, похоже на ядовитый пар, от которого разъедает кожный покров. Страх связывает удавкой горло, когда он раскрывает китовый по размеру рот, открывая тебе взор на бездонную яму, увитую зубами. Даже после спасения ты всё ещё ощущаешь себя в неволе, притрагиваясь к пурпурно-сапфировым гематомам на плоти, которые напоминают о пережитом ужасе. Подобно мазохисту, ты возвращаешься обратно в то время, чувствуя, как из тебя по капле забирают кислород. Ногти проезжаются от локтя до кисти, оставляя багровые рельсы царапин, и хочется снова кричать, как тогда. Пока чья-то заботливая ладонь не падает утешающим жестом на твоё белеющее плечо. — (Твоё имя), всё уже прошло, — голос у Армина никлый, но в прикосновении заключено одухотворяющее тепло. На изголовье страницы твоей жизни вырисовываются трепещущие символы, зеркально отражающиеся в доселе пустующих глазных яблоках, когда взор направлен только на него — на его ясные небесные глаза, которые могут заменить настоящее васильковое море. — Всё хорошо, ведь ты спасена. Пожалуйста, не волнуйся так. Я тоже слаб физически, но… я верю в лучшее. И верю, что когда-нибудь мы все вместе увидим море. Поэтому, прошу, будь осторожнее в следующий раз, чтобы мы смогли увидеть его. Его слова звучат с горчинкой гранатовой корки, с ароматом свежей черники посреди севера, где лето цветёт кратковременно, что не успеваешь насладиться вкусом ягод. Но ты успеваешь засушить горсточку, чтобы сделать весенний чай ароматным и цветным, как синева сумрака белой ночи летом, ближе к рассвету. Но когда ты понимаешь, что он уходит на зов друзей, ты начинаешь чувствовать себя одиноким ребёнком с прошивающими насквозь глазами. Ты часто чувствуешь аромат гнили и сырости, что сочились пыльным нектаром из стен, лениво обвисая на тусклых лампах. Бутоны чувств высохли, лишившись живительного глотка новых впечатлений, вдохновений и надежд, и мёртвыми лепестками шуршали под ногами. Но когда Арлерт находился рядом, у тебя вырастали крылья из парусины, изрисованные тонкорунной вязью и яркой надписью «Вера». Не хватало только огненно-мягкого ликёра и узоров, которые сплетаются всё более акварельными и прочными нитями. «Но так будет не вечно…», — проносится рутовая на вкус мысль, добавляющая больше горящих спичек в костёр твоей танатофобии. Ты всё чаще представляла себе, что однажды больше не сможешь увидеть его добрую улыбку, и колющих шипов в душе становилось всё больше, как деревьев в мангровом лесу. Сейчас чувствуется иллюзия спокойствия, но и её полотно когда-нибудь провиснет, обличив беспощадную реальность — миражам свойственно рассеиваться пеплом на ветру, как только ты позволишь себе слишком поверить в них и нащупать. Ты всегда довольствовалась куртуазной связью, как святой рыцарь, посвятивший себя безвозмездному служению своему избраннику, чтобы не смущать Армина ненужным грузом чувств. Думая о том, что перед смертью ты не сумеешь сорвать с роз его уст лепесток первого поцелуя, давила на плотину нервов, которая в последнее время стала давать больше трещин в своём сооружении. Ты смотрела ему вслед, а видела свою тянущуюся к нему руку призрачным контуром, которому никогда не поставить давно желанную стигму на предмете воздыханий. Собственные мысли ошпарили кипятком. Ты поняла одно: ты не сможешь смириться с таким жестоким приговором. Живучая, как корни тополей, мечта хотела быть осуществимой. Хотя бы в последние минуты своего кооперирования с внешним континуумом. …Белая дымка взбитого рыбьими хвостами лунного света несла на себе сизый кусок пространства, не имеющего границ ни сверху, ни снизу. Глубокая ночь, а Морфей так и не может расположить тебя к своей сумрачной персоне, и приближение зарницы крошит молотом Тора самообладание на мелкие частицы, точно костяшки домино. Льдистая ладонь страха пробирается в вырез пеньюара, туже стискивая каркас рёбер и рассыпая в хлам хотя бы толику надежды на безоблачное будущее. Ты не можешь уснуть от тяжкой мысли о сегодня, которое может не стать завтра. Осознание того, что ты не свершила и часть своих грёз, отравляло. Ты не могла сосуществовать с этим приговором; пока человек дышит в таком непонятном и непредсказуемом мире, он должен проживать его так, будто он последний . Ощущая внутри подталкивающие импульсы исполинского пламени, ты покинула своё гнездо, намереваясь пережить метаплазу в зрелую пташку, на чьих крыльях будут выгравированы инициалы всего, что должна пережить среднестатистическая птица. Ты вылетела пёрышком, упав в бокал с холодным бесцветным абсентом мужской комнаты. Ты неприкаянно замерла у входа, ощущая себя сбитой и лишённой ориентации в кругу спящих юнош. Виноградные сумерки в окне умирали под насмешливый взгляд выключенных ламповых глаз, которые станут свидетелями твоей решительности. Кто-то эфемерно толкнул тебя вперёд, точно вынуждая учителем представиться новичка перед сформированным классом, который щетинился при виде того, кто пришёл смешаться в их коктейле. Собрав оставшиеся объедки неустрашимости, ты двинулась вперёд мышиными шагами. Пол предательски скрипел, как трясущийся бортик, намеревающийся сбросить матроса в голодные морские волны. Но ты с успехом дошла до своей цели, оглядываясь по сторонам, когда позади шуршало чьё-то одеяло. Ты замерла, стоя над спящим Армином; в этом странном мире он был единственной твоей отрадой, мёдом из равнотравья, липовым послевкусием на губах, стоило ему хотя бы пройти мимо той, что всегда смотрела ему в спину, рисуя на них надёжные крылья херувим, чтобы он мог наконец-то улететь из этих проклятых стен и обмочить бумажное по хрупкости оперение в любимом море. В тебе снова неожиданно сыграла иррациональная неуверенность; стоит ли тревожить это совершенное и невинное существо, вспоенное светлицами, своим эгоистичным желанием? В утробе твоих мыслей то и дело шевелились зародыши глубинных, как озеро Байкал, сомнений. Но плеть личных боязней хлестала сильнее застенчивости. Тебе, искушённой в своём естественном тёмном желании, пришлось поневоле опуститься на почти бездыханное тело Арлерта. Он даже не вздрогнул от появившейся тяжести в ногах, а ты застыла, завороженно рассматривая при близком расстоянии черты его лица: мягкие и нежные, словно нарисованные влюблённой художницей. И на общем фоне выделяются губы — предмет твоих вожделений. Ты часто представляла себе, как спасаешь его, слабого и худенького, от титана, забирая в качестве долга легкомысленный поцелуй. Но тебе никогда не хватило храбрости. Как и физической силы. Только сейчас, властвуя над его беззащитностью в сонном состоянии, хотелось совершить эту маленькую и непростительную дерзость. Проведя ладонью по его лощёному лицу с аккуратностью, присущей кошке, культивирующей расслабленность воробья, ты неспешно опускаешься к его замершим губам. Сперва задерживаешь на миллиметре, горячо дыша в раскрытый бутон его уст, а затем изучающе обводишь розоватый ободок лишь своим выступом, так и не решаясь согрешить полноценным слиянием. Щекочущее ощущение заставляет Армина лениво приподнять плотный занавес век. Зрение фокусируется крайне медленно, неохотно, рисуя лишь слабые силуэты. Как только картина проясняется окончательно , представляя юноше сидящую на его коленях особь противоположного пола, блондин округляет глаза и едва ли не вскрикивает, покрываясь крабовыми пятнами. — (Т-Твоё имя), что ты… Арлерт не успел договорить, как твоя ладонь, поджидающая сопротивления жертвы, накрыла его рот. Чувствовать, как его губы ненароком касаются линии Умы, было сродни хмельному ражу. На этом мгновении ты не пожалела, что пришла сюда, рискуя быть замеченной другими и обруганной самим рассадником твоих романтических безумств, который с настороженностью смотрел в твои глянцевито поблёскивающие глаза. — Не кричи — ты разбудишь других, — попросила твоя персона, предлагая накрыть помещение абажуром тишины. Блондин, не переставая видеть в тебе страшного преступника, покорно кивнул несколько раз, благодаря чему ты убрала руку с его лица. — Я… хотела провести время с тобой перед завтрашней вылазкой. Армин удивлённо хлопает глазами, в которые будто влили особую краску лазуревку, не понимая скрытый подтекст в твоей фразе. — Н-но тебе не стоило приходить для этого в мужскую комнату… — оробело пискнул юноша, рассеянно обыскивая в комнате возможных свидетелей. — Мы могли бы поговорить и в другом месте, чтобы никого не тревожить. Кроме того, если кто-то узнает, что ты была здесь, они доложат об этом командирам. — Ты не понимаешь, Армин, — терпеливо развеиваешь его ложные предположения. Тебе хочется объяснить как можно подробнее цель своего визита, но волнение — слишком надломленный ноябрьский лёд, по которому опасно ходить; если бы ты пыталась что-то сказать ему, вместо слов слышались бы просто жалобные трески. Если ты проявишь прямолинейность, то попросту перепрыгнешь льдистую кромку, облегчив свой тернистый путь. — Ты мне нравишься. Всё внутри Арлета индевеет, особенно — губы, которые слипаются не жвачкой, а прилипнувшим к обмороженному столбу языком. Он не знает, что нужно говорить в таких случаях, поэтому остаётся лишь быть пленником Медузы Горгоны, изредка раскрывая рот в немой мольбе расколдовать. Он словно уставшая дриада, слушающая странные сказки-несказки, будучи устроившись зимовать в переплетениях ветвей высоких тисов: такой же тихий, невзрачный, покорно ожидающий лето, когда можно ожить и по традиции играть с оленями на перегонки. Тебя же не смущала безлиственная наледь вокруг вас, простужающая руки, которые ты не смела отнимать — ведь через них идут импульсы солнца, прорастающие розами в венах. Поэтому, сметая все стеснения рубящим ударом твёрдости, ты стремительно наклоняешься к нему, занимая полураскрытые губы парня своими, точно закрывая бутылку шампанского — даже ощущения похожие: всё внутри пенится, искрится, поднимается вереницей игривых пузырьков вверх, наполняя горло насыщенным вкусом. Блондина переполняют непонятные ощущения, чьи запасы оказываются с текущими в никуда секундами переизбытком — его организм попросту не выдерживает натиска твоей инициативы, от которой он пытается отгородиться вспугнутым ежом, чьи иголки были выщипаны. — (Т-Твоё имя), ч-что ты делаешь…? В глазах плещутся русалочьими хвостами страх и неверие в происходящее. Некогда отстранённая, увенчанная титулом одиночки, внутри тебя внезапно загорелось бра смелости, с которой Армин не был готов столкнуться. Которую он, более того, не умел укрощать. Твой пыл, приобретя физическую форму, обратился в свирепого тигра, от которого придётся потерпеть немало кровоточащих ран, прежде чем он окончательно обнажит свою самую уязвимую кошачью точку в качестве доверия — живот. В изобилирующей пучине своих страхов ты предполагала, что ситуация возымеет подобный исход, но хрупкая девичья психика, сколько бы тренировк она ни пережила, всё равно тяжело принимала мужской отказ. Женская инициатива — добровольное жертвоприношение, перешагивание через свои принципы и взлом железных замков гордости. Принося этот дар на блюдце, женщина, дающая ему высочайшую цену, рассчитывает только на принятие — она не хочет знать, что такое «нет». Уныние и отчаяние, вскормленные свалившимися бедами на твою голову, рушат все твои барьеры сдержанности, позволяя горьким слезам выкатиться наружу перламутровыми шариками. — Я боюсь, Армин! — ты стараешься понизить свой крик, но Арлерту кажется, будто ноты твоего голоса дребезжат горой разбитой посуды. — А что, если завтра мы не вернёмся? А я даже ничего не успела пережить, мне будет нечего вспомнить перед смертью и нечему будет улыбнуться, достойно встретив конец. Я не успею стать радостным событием в чьей-то личной истории и… Дистиллированная депрессия ползает по облезлому линолеуму твоей выдержки, выискивая там дырявые зрачки, чтобы забраться внутрь и устроиться поудобнее. Обломки сознания мутнели из-за пролитых слёз. Система эмоций запустила утилиту удаления положительных элементов. Тебе больно от незнания. Это ахиллесова пята — страх неизвестности, неумением обладать знанием во всей его полноте. Тебе хотелось породить в себе скромность искажением, каскадом ниспадающую на твой внутренний мир; чёткая структура поведения казалась абстрактной тюрьмой. В кузнице твоей души была выкована смелость, исключающая замешательство. Когда-то давно ты позволяла своему пространству быть бесплотным и пустым, но сейчас материя из чувств скалилась повсюду. Армин хочет взять твоё лицо в руки и сказать, наделив себя мнимой уверенностью: «Завтра обязательно наступит! Мы победим всех титанов и увидим море! Я… я постараюсь защитить тебя…», но на последней мысли он теряет связь со своим утешением, которое не действует и на него. Попытки становятся пожухшими, а затем и вовсе растворяются в потоке твоих бессвязных рыданий, которые загоняют юношу в угол. Что он может сделать, если он и сам морально слаб и ничего не может, кроме как мечтать о почти невозможном? Твои страдания становятся для него всё более осязаемыми, от чего самому становится дурно до тошноты. — Я… хотела бы понять, что это такое — быть единым целым с человеком, который тебе небезразличен, — начала оправдываться твоя персона, размазывая по щекам нескончаемые струйки. — Я не хочу умирать с мыслью о том, что я что-то не успела сделать, как самый обычный человек, а не воин… Арлерт всё больше чувствует, как собственное сердце покрывается трещинами, ощущая какое-то эмоциональное единение. Он сам начинает вертеть словосочетание «А что, если…», как кубик-рубик, в игре с которым ему так и не удаётся составить правильную комбинацию. И ему самому становится страшно, когда он задумывается о том, что ему ещё не удалось сделать, пережить, чему порадоваться, а от чего получить достойный опыт и урок. Ты предстала сборником его личных страхов, о которых он никогда и не ведал, пока ты не раскрыла самостоятельно свои дверцы перед ним, вынудив прозреть. И бояться ещё больше неизвестности, того самого завтра, которое может стать последним днём. Блондин задрожал, точно увидев ужасающего призрака — своего собственного, за спиной которого нет ничего, чем бы он мог восхищаться, хвастаться и гордиться, после чего ему было бы не столь страшно прощаться с жизнью. Ты передаёшь ему своё отчаяние, за которое он ухватывается всеми руками, ногами и даже зубами, не отпуская её смысл, толкающий на решимость. — Ты п-правда… х-хочешь быть со мной, (Твоё имя)? — неверяще вопрошает Армин, приподнимаясь на трясущихся локтях. Он всматривается в твоё лицо и понимает одно: он хочет быть нужным тебе. В его потаённых недрах будто поднимается нечто совершенно новое по отношению к твоей персоне, обратившей внимание на неприметного мальчика-гения — он подобен сироте, которому необходимо уцепиться за первого человека, который поверил в пользу его существования, которому бы он хотел целовать кончики пальцев пламенной благодарностью. — Всегда хотела, Армин, — эмоционально признаёшься ты, прижимая скрещённые ладони к своему сердцу, которое отбивало рваную чечётку. — С тобой мне спокойно и не одиноко. С тобой мне не так страшно думать о будущем, которое, возможно, и не наступит. С тобой даже мысли о нём отходят на второй план — хочется дышать только настоящим и твоим присутствием. «Но я ведь трус…», — обречённо думает про себя Арлерт, не понимая, чем он заслужил такие ассоциации. Но в момент, когда твои уста с его неофициального разрешения накрывают его, Армин почти начинает верить тебе. Верить в себя, пока ты не отталкиваешь его неумелые и неуклюжие попытки включиться в это дело; он совершенно неопытно затягивается твоими губами, как шоколадной сигаретой, и неуместно покусывает до лёгкого жжения кожу уст. Твоё признание начинает биться в нём вторым сердцем, которое ширится до трёхдольного размера. Общее отчаяние смешивается в однородную массу, делая тебя порывистой, а его — податливым и наивно верящим в изобилие счастья. Ты нетерпеливо водишь ладонями по его ночной рубашке, сминая её, превращая в сплошные непроглаженные складки и льняные холмики. Дрожащие пальцы торопливо расстёгивают пуговицы, путаясь в них, но не встречая препятствий, о которых думает скромный Армин; ему хочется оборвать твои действия, залившись слишком густой краской, но он останавливает себя мыслями: «Я ведь мужчина… Я нравлюсь (Твоё имя). И она… нравится мне… Я не должен отказывать ей, ведь… что, если завтра не настанет?». Эти мысли звучат как тревожное скерцо, от которого блондин обретает крошечную капельку мужественности; он позволяет себе притронуться к линии твоей талии, подрагивающе чертя её тонкие основания. Пальцы адски горят, соприкасаясь с чужой кожей, что хочется отнять их. Но он не смеет разочаровывать тебя. Слияние губ напоминает по ощущением наложение швов на открытые раны; на действие целебной и одновременно алкогольной мази, которая зашивает царапины и синяки, попутно опьяняя. Ты распахиваешь рубашку, с восторгом поглаживая нечёткие контуры первых кубиков, думая про себя, что это красиво. Арлерт с трудом сдерживает крик смущения, думая, что это всего лишь бесполезные мышцы, вынужденно нарощенные бесконечными тренировками, которые на самом деле ничем не служат ему. Ты выгибаешься позевающей кошкой, совершая трения своей грудью о его — от этого действия вам обоим становится невыносимо жарко. А затем садишься бёдрами на его, вынуждая его орган принять постыдно твёрдое состояние. Твои опускающиеся ласковой волной волосы щекотят его пресс и грудь, которую ты покрываешь мимолётными поцелуями. Язык рисует незамысловатые узоры на тех самых кубиках, ювелирно обводя каждый из них, оставляя мокрые дорожки. Армин почти задыхается от непривычных ощущений, при этом чувствуя себя как никогда живым. Хочется, чтобы время стало сиропным — также медленно и вязко текло над вами. Когда твоя ладонь опускается на источник его возбуждения, он остервенело сжимает пальцами простынь, будто прося о милосердии. В груди вьётся слишком много эмоций, чтобы пережить это — гений думает, что он умрёт уже здесь, прямо сейчас. Но от удовольствия — не так страшно. Поэтому он лишь запрокидывает голову, тяжело выдыхая, и запоздало вглядываясь в ближние лица спящих товарищей. «Н-нам не стоит…», — шепчут недостаточно правдиво губы Армина, которые ты заставляешь замолчать своими. Кадет понимает, что ты обещаешь быть тихой, а значит, сейчас или никогда. Юноша сжимает кулаки, стискивая в них смелость, и подтягивается к твоей персоне, неловко прижимая тебя к своему телу. Вы сидите несколько минут в одной позе, крепко обнимая друг друга, плавая в течении своих мыслей, которые незаметно сливаются друг с другом. Арлерт наконец-то берёт инициативу в свои руки, осторожно целуя твои губы и сминая выпуклость груди. Ладони, впервые познавшие ощущение невероятной мягкости, начинают гореть пуще прежнего вместе с многострадальным ликом. Ты запускаешь руку в его волосы, ненасытно сминая пряди, и на грани слышимости стонешь ему в губы, когда его пальцы случайно задевают затвердевшую горошинку. Армин осторожно принимает лидирующую позицию, опуская дрожащую тебя вниз. Ты поглаживаешь его мокрый лоб, в котором запутались потемневшие пшеничные волосинки, образующие в испарине пота непонятные узоры. Тебе хочется больше прелюдий, больше дразнений, но ты понимаешь, что сейчас не тот момент, чтобы давать себе полную волю. Ты прислушиваешься к невыговоренному желанию юноши поскорее слиться воедино, чтобы почувствовать себя особенно нужным, и покорно отводишь сжатые ноги в сторону, закрывая в робости глаза. Арлерт, отчаянно борясь с неуверенностью и комплексами, мимолётно поглаживает твои колени, окончательно устроив их на бёдрах. Он стыдливо прижимается к твоей плоти, следуя инструкции естественного вожделения, и медленно проникает в свою избранницу, с трудом протискиваясь в самую глубь. Ты морщишься, резко обвивая руками его шею, точно неожиданно нападая коброй на потерявшую бдительность норку. Страдальческий крик свербит где-то в горле, но ты заглушаешь острую боль, впиваясь в его губы. Пока языки танцуют свой особенный вальс внутри, ты остужаешь внутренний пар, но перестаёшь контролировать влагу, скопившуюся в уголках глаз, которая щипит и временно портит зрение. — Я… я с-сделал что-то не так, (Твоё имя)? — испуганно спрашивает юноша, замечая твои слёзы. Он весь дрожит, как осенний лист, который должен вот-вот унестись в неизвестность, и перестаёт двигаться. Тебе чудится, что Армин и сам сейчас может зарыдать от несуществующей вины. — Прости… Прости меня! Я не умею прави… — Армин, — твой голос шуршит заботливым грибным дождём, который перед прощанием проливает несколько ласковых и тёплых капель на его щёку в виде твоей ладони, которой ты погладила замеревшего парня. Арлерт испуганно замолкает, внимательно всматриваясь в твои глаза — слишком глубокие сейчас, что с их дна можно даже в солнечный полдень зачерпнуть несколько особо ярких Сириусов. Ты прикладываешь указательные пальцы к уголкам своих губ и впервые за всё время растягиваешь кожу до уровня вымученной, но счастливой улыбки, ожидающей час утихнувшей боли. — Всё в порядке. Мне хорошо. Пожалуйста, не останавливайся… Я хочу, чтобы наши последние минуты пылали лишь удовольствием. Близость с Армином — легчайшая сеть для твоей души, как резинка для янтаря густых кос; зачёрпывай её ладонями, слушая стаккато ещё живых сердец, умеющих любить сквозь жестокий мир. Вы двигаетесь в простом ритме, наслаждаясь странным привкусом сближения посреди постапокалиптической среды, в которой невозможно и не нежелательно кого-то любить — всё равно потеряешь и не соберёшь мозаику своего расклеенного сердца. Но жизнь в одиночестве имеет только вкус крови и сажи, а с чувствами она разбавляется каким-то сладковатым тлёном, напоминая сыр с плесенью. И лучше жить так, чем избегать разнообразия и довольствоваться лишь безвкусным настоящим. Дождь шуршит тёплыми пшеничными колосьями, заново проросшими в ком-то, пока невидимые коричные бражники неслышно летают над обретшими цель и смысл существования. …Армин, отдавая честь, прислушивается к чёткой команде капрала двигаться на юг. Но взор неосознанно падает на другой коллектив, которым управляет Ханджи, где среди высоких парней затерялась твоя персона. Пустой взгляд, ровная линия губ, но сердце — единственный живой орган в тебе, помня каждое прикосновение прошлой ночи, сладострастно бьётся под холодной рукой. Теперь тебе чувствуется, что оно будет биться так до самого конца, даже если тебя смертельно сожмёт в лапах огромный титан, не сумеющий раздавить хрупкое сердце, которое ныне больше не остановится. Умирать с хорошими воспоминаниями не так страшно. Арлерт впервые смотрит на тебя другим взглядом, закрепляя в себе значимость твоего присутствия здесь. Он никогда не задумывался о том, насколько глубоки корни его чувств к тебе, пока ты не доверилась ему, пока не наступила зловещая миссия, разделившая вас, а заодно— и его плачущее сердце. Он пользуется моментом, когда все расходятся, и подбегает к тебе, — впервые за всё время, подкармливая твою некогда блеклую даже после совместной ночи надежду на то, что ваши чувства зеркальны, — хватая твою бледную кисть. — Пожалуйста, береги себя! — почти слёзно молится Армин, не желая отпускать чужую руку под твой убитый взгляд. — Мы должны увидеть вместе море, (Твоё имя). Без тебя оно будет не таким прекрасным… Ты хочешь сделать из живоцвета его слов защитный амулет, к которому можно будет прикладывать руки, вспоминая о родном жаре и чувствуя его непоколебимую защиту. Ты прячешься за переливами-разливами струн, за ускользающим, неистребимым, щемящим тепле, осознавая, что теперь борьба за собственную жизнь станет гораздо ожесточённее. Пока Армин верит в твои силы и надеется, что ты вернёшься живой. — Обещаю, — почти сквозь слёзы проговариваешь ты, молясь, чтобы боги дали тебе силы оправдать надежды любимого.