Евражкин овраг и Потатуйкина роща

Началось все, как это обычно и бывает, с дохлой козы. — В дышло себе засунь эту козу, хуеплет ты круглоперый! — закричал ярл Урсун, огненно-рыжий бородач таких невероятных размеров, что обломки дверного проема, который он расширил топором, прежде чем войти, до сих пор испуганно устилали весь пол. Кроме высоты и размаха плеч ярл отличался пламенным нравом и, как уже было отмечено, пламенной растительностью, произраставшей везде, исключая лишь места, волосатость которых сделала бы его совершенно неотличимым от зверя. Крича, он бил кулаком по подлокотнику резного трона и пьяно хмурился, а брови его сталкивались на переносице, словно боевые петухи. — Срань блохастая! Чухохуй страшножопый! Гандоний глаз! Сей чувственный посыл вызвал вокруг стола неоднозначный отклик. Ярл Вильфр, к которому, очевидно, и была направлена страстная речь, помрачнел и сжал кубок с такой силой, что если бы это было стекло, он уже вытаскивал бы из ладони осколки. Его младший муж, молодой подъярл Медвар — столь же рыжий, что и бородатый великан, только в пару раз скромнее размером и волосатостью — вспыхнул так, что, казалось, загорелись даже веснушки, а на побагровевших скулах проступили желваки — он сжимал зубы, чтобы не вмешаться. И лишь тот, кто сидел рядом с бородачом, сохранял упырье спокойствие. Был это тот самый подъярл Эрлис, про которого шептались, что у него «волосы чернее туалетной дырки в полночь, глаза ржавые, что твой гвоздь в колодце, а взгляд такой, что яйца стынут», и хотя подобные сравнения самому подъярлу вряд ли приходились по вкусу, правды это не меняло: коса его и впрямь была черна, глаза янтарны, а взгляд леденяще-спокоен. Вот и сейчас он ничем не выразил смущения, разве что погладил медальон на шее — кабанью морду, почему-то перевернутую. Ярл Вильфр с шумом отставил кубок: — Думай, что говоришь, — или весь мозг в бороду ушел? — процедил он, сверля соседа взглядом, тяжелым от гнева и хмеля. — Коза сдохла на нашей стороне Евражкина оврага, стало быть, принадлежала нашим зверям. Медведи стащили ее против закона и должны ответить за кражу. — Кражу?! — взвился Урсун. — Да ты мне еще ведро прошлогоднее припомни, волчара ты мелочная! — И припомню! — рявкнул Вильфр, и в нервных всполохах свечей казалось, что серебристые волосы у него на загривке встали дыбом. — На потеху твое пацанье колодец нам испортило, а ты их все защищал… — Так ведь выпорол уже, — заревел Урсун. — Как ты и требовал… — А ведро не вернул! Урсун грузно поднялся, слегка покачиваясь, и сделал кулачищем жест, подозрительно похожий на замах, — однако его не испугались ни люди, сидящие за столом, ни животные, устроившиеся на полу. Медведь, громоздившийся рядом с Урсуном, пошевелил носом и сильнее укрылся лапой от свечей. Серебристый волк, что лежал в ногах Вильфра, предостерегающе фыркнул, но даже не проснулся. Молодой, но уже вполне впечатляющий медведь рядом с Медваром продолжил вертеть головой и клацать зубами, пытаясь поймать зудящую вокруг него муху. И только антрацитно-блестящий лис рядом с Эрлисом, все это время изучавший двуногих, при резком взмахе огромного кулака дернул головой, — но хозяин положил ладонь ему между ушей действием привычным и мягким, и лис, так же привычно и мягко, застыл у его бока черным истуканом, разве что передвинул поудобнее изуродованную заднюю лапу. Комната затихла, никто из слуг не смел вздохнуть, ожидая развязки. Урсун стоял, пошатываясь, и медальон с медвежьей головой у него на груди качался оскалившимся маятником. — Да чтоб тебе пчелы ядовитые под хвостом улей устроили, пес ты шелудивый, — гаркнул он. — Бесполезное твое племя! — Ах бесполезное? — ощетинился Вильфр, тоже поднимаясь. — Да если б не мы, твой клан уж сколько лет бы как сгинул — имени бы никто не вспомнил! — А ты копчиком-то в кадык себя не бей, сиська ты бздюльная! — осклабился Урсун. — Не больно-то нам волки тогда помогать торопились. — Так это ж надо додуматься — с болотными ведьмами цапаться, — гаркнул Вильфр. — Рыжеголовое тупье! Медвежий ум! Полено с ушами! Скажи спасибо, жабам на корм не пошел, а только проклятье родовое схлопотал. Да без нашего настоя из волчьей ягоды каждый твой мужик пустояйцым бы так и остался! Это стало последней каплей. Встрепетнув бородой, словно боевым знаменем, Урсун взревел и бросился на оскорбителя. В силу звериного нрава, схватка двух ярлов была бы кровопролитной, хоть и, вследствие выпитого, недолгой, но предкам было угодно предотвратить и ее. Сделав один грузный шаг, Урсун наступил своему медведю на пумпочку хвоста, медведь взвыл и крутанулся с грациозностью ожиревшей газели, Урсун сделал в воздухе весьма впечатляющий дрыг ногами и брякнулся на дощатый пол, замерев бездыханной раскорякой. Подъярл Эрлис немедленно пришел в движение. Сверкнув глазами, он уже через одно биение сердца был рядом с мужем. Склонился, проверяя пульс, ощупывая затылок, оттягивая веко. Окончил он осмотр лишь тогда, когда из больших ноздрей, колыхая рыжие волосинки, с шумом боевых труб стал вырываться воздух: ярл Урсун храпел. — Мой муж устал от празднеств, — сказал Эрлис, неловко поднимаясь, оберегая правую ногу. — Я прошу изволения сопроводить его в гостевые покои, что были любезно предоставлены нам на ночь… Он замолчал, глянув в сторону стола: ярл Вильфр уронил голову на локоть, корона его слегка съехала набок, а спина, покрытая меховым плащом, мерно поднималась в глубоких дыханиях. Медальон с волчьей головой у него на шее мерно царапался клыками о столешницу. — Твои люди знают дорогу, — подал голос юный подъярл Медвар, — справятся сами. Почему бы нам, младшим мужьям, не перекинуться парой слов, пока наши дорогие супруги отдыхают от пиршества? Окидывая взглядом спящую груду своего благоверного, Эрлис колебался, но уже на следующем громогласном храпе кивнул. — Почему бы и нет? — он сделал знак своим людям, и те немедленно обступили спящего хозяина. По тому, как привычно они закатывали рукава, разминали плечи и сотворяли священный знак, становилось очевидно, что подобное занятие им не впервой. С натужным охами и криками «Давай-давай, поднажми, ребята!», они водрузили своего ярла на спину медведю и с молчаливого одобрения Эрлиса зашагали в сторону длинного прохода, освещаемого факелами. К этому времени люди ярла Вильфра также успели позаботиться о своем господине, так что когда Эрлис сел в свое кресло, во всем зале почти никого не осталось. Огонь в открытом очаге посреди комнаты тихо догорал, теперь лишь тлея и откидывая на стены замысловатые тени. Слуга подошел с кувшином, но оба подъярла отмахнулись от вина. Вскоре ушел и он. Эрлис сидел неподвижно. Медвар ерзал и кусал губы. — Слышал, малина в этом году у вас уродилась, — сказал он, наконец, смущаясь. — Молитвами предков, — ответил Эрлис, учтиво улыбнувшись, и снова замолчал. Медвар пробежался пальцами по небольшой бородке. Покрутил усы. — Неприятная вышла история с этой козой, — вздохнул он наконец. — Весьма. — Ссориться из-за такого пустяка настоящая глупость. — Пожалуй. — И надо же было этой козе помереть именно в Евражкином овраге, том самом, что ссорит нас уже который сезон. Надо бы что-то с этим сделать. Эрлис погладил своего лиса между ушей. — Уж не намекаешь ли ты, подъярл Медвар, что младшим мужьям следует решать государственные дела поперед старших? — спросил он. — Разве не предписано нам говорить о хозяйстве и молчать о политике? — Подождав, пока Медвар смутится, надув губы почти по-детски, и отведет глаза, он продолжил: — И все же, что есть спорный овраг как не часть земли, что есть земля как не часть хозяйства, и что есть хозяйство как не то, о чем говорить нам предписано самими предками? Медвар поднял взгляд, кивнул с хитрым пониманием. — Послушай же, Эрлис, — сказал он вкрадчиво, — ты не хуже меня знаешь, для волков Евражкин овраг священный. Почему бы медведям не уступить его моему клану? На слове «моему клану» Эрлис чуть заметно прищурился, но длилось его напряжение слишком мало, чтобы Медвар заметил. К тому же, молодого подъярла уже увлекла новая мысль, точно так же, как его медведя увлекла новая муха. — Ведь скоро великое полнолуние, — сказал он с воодушевлением, — почему бы медведям не подарить нам этот овраг… — Осекшись под насмешливым взглядом, он исправился: — Я хотел сказать, продать этот овраг… а еще лучше, обменять? Эрлис пристально оглядел его, прежде чем ответить. — Почему именно овраг? — спросил он наконец. — Разве не лучше выть на луну на пригорке? Медвар хлопнул себя по коленям. — Тысячу раз твердил им об этом! А все одно — как медом намазано. Вил… гм, ярл Вильфр сказал, там особая волчья сила, важный угол света луны… он долго объяснял, я толком не понял. Думаю, чтобы понять, нужно волком родиться… Так что насчёт обмена? — А разве у волков есть, что предложить? — Да сколько угодно! Лютое поле, к примеру. Эрлис фыркнул: — Голая земля, где после саламандрова пламени ни травинки не растёт. — Тогда… тогда бери Бабируссово болото. — Гнилье собирать, что там еще со времен войны с барсами осталось? Нет уж, себе оставь. — Увидев, что Медвар задумался, Эрлис усмехнулся: — Ну давай же, предложи мне что-нибудь стоящее, медвежонок. Медвар немедленно вспыхнул на прозвище. Глянул исподлобья, будто на что-то решался, сжал губы так, что они почти исчезли под усами, и сказал: — Бери тогда Потатуйкину рощу. Тоже на границе, а размером еще и побольше Евражкина оврага будет. Эрлис пригладил длинными тонкими пальцами блестящий мех на холке своего лиса, и тот довольно тявкнул, подставляясь. — А я слышал, в той роще ядовитые пчелы свои улья устроили, да так, что и ходу туда теперь больше нет. — Брешут! — воскликнул Медвар, ударив кулаком по подлокотнику — подлокотник скрипнул, так же, как его собрат совсем недавно жаловался под ударом медвежьего ярла. — Ну, может, зудит там что-то ночами, но чтобы ходу не было? Да и неужто твой клан каких-то зудяшек забоится? При словах «твой клан» Эрлис снова напрягся и снова быстро спрятал это. — «Зудяшек» мой клан не забоится, — сказал он ровно. — А вот бешеных летучих хищниц, что ядом жалят, заостерегутся. — Но ведь и польза от этих пчел есть — медведи любят ядовитый мед, последний хвост за него продадут. Еще и спасибо скажут. Бери ее, решайся, ну? — Да что ж ты так эту рощу сбагрить стремишься — неужто самому любимого меда не охота? Со свадьбы, небось, по-волчьи ешь. Медвар помрачнел. — Я знал, на что шел. Моя судьба теперь с волками. С Вилом. Эрлис не спускал с него цепкого взгляда: — Разве не тяжело жить вдалеке от клана, в котором родился, медвежонок? — Не тяжелее, чем потерять свой — до последнего лисенка! — вскинулся Медвар, но, увидев изменившееся лицо Эрлиса, смутился: — Прости… я не хотел… Но Эрлис уже совладал с собой. — Что ж за правду извиняться? Давно это было, да и месть притупила боль, — он погладил медальон на шее — кабанью голову, перевернутую вверх ногами: очертил задранные клыки, плоское рыльце, выпирающие бусинки глаз; взял в ладонь и сжал с такой силой, что кожа на костяшках натянулась мертвенно-бледными канатами жил. — Хоть и дня не проходит, чтобы я не спрашивал предков, почему из всех достойных они выбрали спасти именно меня. Сами позволили родиться вторым, лишили права продолжить род, а потом единственному сохранили жизнь… За что? Чем я заслужил такую насмешку? — Осторожно, будто против воли, он разжал пальцы и вернул руку лису между ушей. — Так что в этом ты прав, медвежонок, потерять свой клан тяжелее. Тишина прерывалась лишь мягким треском костра и бодрым сопением медведя. В погоне за очередной мухой, тот клацнул зубами слишком близко к лису и, получив антрацитовой лапой по носу, отпрянул и испуганно сел на пушистую задницу. Медвар отвел взгляд. — Ты через многое прошёл, за свой клан отомстил, кабаньего ярла убил — и выжил. Лис выживет любой ценой — так, кажется, говорят, — сказал он негромко. — Но медведи приняли тебя, ведь правда? — Медведи… терпят меня. Я им благодарен и за это. Медвар попрыгал взглядом по залу, избегая лишь глаз человека перед ним. — Так возьмёшь рощу или нет? Эрлис чуть помедлил. — Возьму. Давно хороших новостей не было, пусть медведи меду порадуются. Пусть Урри порадуется. Веснушки на широком носу сгрудились, когда Медвар болезненно поморщился. — Как… там у него дела? — он кивнул на пустой стул напротив. Эрлис пригладил подлокотник. — Если бы что-то изменилось, каждая ленивая курица об этом уже бы кудахтала. — Все еще ходит к Брундине? Эрлис кивнул: — Предки выбрали ее матерью наследника, Урри не хочет идти против их воли. К тому же, своих детей у нее семеро по лавкам, дураку ясно, что не в ней дело. Медвар снова скривился: — Проклятые болотные ведьмы, чтоб им пусто было! — сплюнул он. Запустил руку во внутренний карман и достал небольшой пузырёк с бурой жидкостью: — Я принес. Свежая волчья ягода, сам собирал. Надежному лекарю поручил сварить — он не выдаст. Так что пусть брат выпьет. Как обычно, за три часа до соития и за пару минут до… ну, ты знаешь… — Я знаю, — сказал Эрлис спокойно, протягивая руку, но Медвар все еще сжимал пузырёк в кулаке. Эрлис поднял глаза. — У тебя условия есть? — осторожно спросил он. — Да. — На леденящий взгляд пояснил: — Пообещай, что никогда больше не назовёшь меня медвежонком. Эрлис удивленно выдохнул. А потом улыбнулся — впервые улыбкой искренней и тёплой. — Ну прости меня, я не со зла. Ты для меня все еще медвежонок, с тех самых пор, как мы с Вилом и Урри дергали тебя за уши и учили ловить лосося. — Но я больше не ребенок, я теперь подъярл! Эрлис старательно прятал улыбку, глядя на Медвара, в своей обиде так отчаянно похожего на медвежонка. — Конечно, — сказал он, поднимаясь. — Я обещаю сдерживаться. — Подумав, снова опустился в кресло. Лис рядом с ним неловко крутанулся и пристроился у бока. Эрлис рассеянно запустил пальцы во вздыбившуюся холку, улыбка его чуть погрустнела. — Я… я хочу, чтобы ты знал… я люблю твоего брата. Медвар глянул с вызовом: — Так же, как Вила любил? Янтарь в глазах Эрлиса мгновенно застыл. — Не начинай, — сказал он. — Ты знаешь волю предков, нам не суждено было быть вместе. Он… мы смирились. — Тогда почему каждое полнолуние выходишь на башню вой слушать? Эрлис неуклюже поднялся. — Как ты… Это никого не касается, — прошипел он. Выхватил пузырёк и направился к проходу. Он бы, возможно, бежал, но изуродованная правая нога позволяла лишь гордо прихрамывать. Лис шел следом, поджимая больную лапу. Какое-то время Медвар смотрел на две тени, трепыхающиеся вдоль коридора, а как только они скрылись, тяжело вздохнул и сказал своему медведю: — Ну пошли, дружище Лапа. Нас ждут. Он не ошибся. Стоило ему закрыть дверь личных покоев, как его обхватили сзади сильные руки. Одна сжала подбородок, разворачивая лицо для поцелуя, вторая же по-хозяйски забралась в штаны. — Да погоди ты, — усмехнулся Медвар в наглые губы. — Дай хоть разуюсь. — А для моих планов сапоги твои не помеха, — усмехнулся Вильфр, прижимаясь голым телом и дергая завязки на поясе. — У меня волчий голод. — Разве ты не хочешь узнать, получилось ли у меня? — Медвар высвободился из объятий, что не было такой уж сложной задачей, учитывая медвежий рост и размах плеч. Он покачнулся, путаясь в сползших к коленям штанах, крутанул веснушчато-молочным задом и плюхнулся на кровать, торопливо хватаясь за сапоги. — Ты светишься, как новая луна, разве не ясно? — нисколько не стесняясь своей наготы и дерзко торчащего волчьего голода, Вильфр следил за действиями младшего мужа, дожидаясь наконец-то разрешения отобедать. — Он упирался? — Пришлось играть грязно, даже гибель клана припомнить. У него было такое лицо… Мне стало немного жаль его обманывать… — Переживет. Лис выживет любой ценой — так ведь говорят? — И то правда. — Избавившись от сапог, Медвар потянул вверх рубашку, но охнул и замер, почувствовав нетерпеливые губы у себя между ног. — Я… я… пришлось сочинять какую-то магическую ересь про овраг. Я… ох!.. честно думал отдать Эрлису что-нибудь полезное, но он обзывался медвежонком, и я таки сбагрил ему Потатуйкину рощу. Зато овраг с целебным папоротником, что вот-вот зацветет, теперь полностью наш. Рыси предложили за него неплохую цену. А с рощей, полной ядовитых пчёл, пусть медведи разбираются. Вильфр удивленно взглянул вверх и улыбнулся, на секунду даже выпустив изо рта первое блюдо. — Медведи? — спросил он, утирая рот. — А ты тогда кто? Медвар улыбнулся в ответ. — Да какой из меня теперь медведь? — сказал он, запуская огромную пятерню в мягкие серебристые волосы. — Таскаюсь, как дурак, с тобой ночами по оврагам, таращусь на луну, Лапа вон даже выть научился. Так что я теперь почти волк. Вильфр рассмеялся, оглядывая рыжего богатыря на своей кровати: — А по виду не скажешь. Медвар сник. — А ведь я буду расти еще, — сказал он жалостливо. — И волос будет больше. В глазах его плескалось настоящее беспокойство, и Вильфр потянулся вверх за поцелуем, пробегаясь пальцами по золотистым завиткам на мощной груди. — Ничего, — шепнул он, покусывая жёсткие усы, — в походах буду садиться тебе на плечи, когда поблизости не будет дозорной башни. Из шерсти буду варежки вязать, а в бороде от снега укрываться. Услышав довольное хихиканье, он толкнул волосатую грудь, опрокидывая мужа на кровать, заставил ухватиться под коленями, открываясь, и хищно облизнулся. Пришло время обедать. А в это время в другом крыле дома дверь в гостевые покои отворилась, пропуская двоих — человека и зверя. Несмотря на хромоту, оба двигались бесшумно, разве что человек выдавал себя шорохом одежды, которую сбрасывал по пути к кровати. Лис чёрной молнией метнулся к очагу, туда, где бурым вулканом спал могучий медведь. Так и не просыпаясь, медведь двинул лапой, освобождая место у своего живота, и черный лис свернулся клубком, привычно вжимаясь в теплое пузо. Человек тем временем подошел к кровати. Он уже был абсолютно обнажён, лишь многочисленные шрамы раскрашивали тело искусно-уродливыми узорами. Плеснув на ладонь маслом, он скользнул под волчьи шкуры, туда, где жаркое тело ждало его, готовое и влажное. Повернувшись спиной, оно принимало и доверялось. В нем было тепло и уютно, как в детстве у матери под боком. Эрлис шумно выдохнул. Чем глубже он погружался, тем приятнее пустела голова — ненадолго можно было не думать, а чувствовать: медные кудри на затылке, что пахли костром, потом и совсем немного мокрым мехом; волны напряженных мышц, что отзывались на каждый толчок; широкую покрытую завитками грудь, что поднималась с частым дыханием; бархатные соски, что твердели под пальцами; каменное желание, что едва помещалось в скользкий кулак. Мысли заглушались нетерпеливыми рыками, когда охочий до любви медвежий ярл сам насаживался до предела, а потом совсем потонули в хриплом реве, полузадушенном подушкой. Эрлис зажмурился и задвигался быстрее. Теперь можно было отпустить себя полностью, остаться один на один с блаженством, захлебнуться свободой и небытием. Он отделился от тела и в то же время чувствовал, как дрожала каждая клетка. Он скулил и фыркал, он кусал мягкий загривок, он задыхался сладким счастьем. Оно, как всегда, было недолгим. Он еще поцеплялся за пустоту, стискивая могучее тело в отчаянных объятиях, но мысли уже привычно заплясали в голове, щекоча нос чужим медвежьим запахом, натирая шею кабаньим медальоном, скручивая болью старые шрамы. — Долго вы языки мозолили, — пробурчал Урсун, обхватывая его руки поперёк своей груди. Эрлис отстранился, насколько позволял медвежий захват. — Твой брат все еще слишком добрый. Но, клянусь, он становится жестче с каждым сезоном. Когда-нибудь из него выйдет хороший подъярл. Надеюсь только, «медвежонок» еще какое-то время будет работать так же безотказно. — То есть ты все устроил? Потатуйка теперь наша? — Конечно. Евражкин овраг с его папоротниками — невелика потеря, а вот золотая руда, которую твои парни унюхали в роще, теперь безраздельно наша. Да и меду ядовитых пчёл я применение нашел. — Вот ведь ушлый, сам же их туда подбросил. — Кто же знал, что они так приживутся? С паршивой овцы, сам знаешь… — Про овец я не знаю, — сказал Урсун, поворачиваясь в объятии, — а вот про определённого лиса, кажется, узнаю с каждым днем все больше. — И что же ты узнаешь, ярл Урсун? — Эрлис чуть улыбнулся. Урсун блеснул в ночи тёмными глазами: — Что с моим подъярлом лучше дружить, а не то последний хвост растеряешь: лис выживет любой ценой — так, кажется, говорят? — Он злорадно усмехнулся: — Представляю лицо Вила, когда он поймёт, что ты его обдурил. Улыбка Эрлиса запоздала лишь на долю секунды. — И я… Урсун прижался губами, любовно пригладил черные волосы и снова отвернулся, привычно прижимаясь спиной к груди. Эрлис легонько провел пальцами по плечу: — Я достал новую бутылку. — В ответ раздалось лишь хмурое сопение, и он добавил: — Ты помнишь, у Брундины завтра удачный день, я уже договорился… — Не хочу. Эрлис устало прикрыл глаза. — Как скажешь, — сказал он, счистив с голоса раздражение. — Я поговорю с Брундиной, попрошу снова принимать плодородный настой в следующем месяце, и мы попробуем… — Нет, — раздалось из подушки. — Ни в этом месяце не хочу, ни в следующем. — Урри… — Если предки не желают моего медвежонка, значит, так тому и быть. Не хочу больше мучить ни себя, ни тебя, ни Брундину. — Но ведь Брундине предписано родить наследника… — Вот ты к ней завтра и пойдешь. Эрлис привстал на локте. — Что? — Что-что? В конце концов, муж ты мне или нет? Если подъярлу Драунгу столетие назад было позволено стать отцом наследника, то почему тебе нельзя? Руки Эрлиса задрожали, и он опустился обратно на подушку. Какое-то время он бесшумно выдыхал через рот. — Что скажет клан? Урсун дернул плечами: — А клан пусть заткнется. Ты же знаешь, я за твоих лисят кому угодно горло порву… Эрлис взялся за огромное плечо, зарываясь носом в мягкие облака медных завитков. В них уютно юркали постыдные капли. — Эх, ненавижу эти праздники у волков, — пробурчал между тем Урсун. — Пожрать нечего, псиной воняет, по ночам вой такой, хоть уши воском затыкай. И Вильфр этот, та еще пыжа — один глаз синий, другой говниний. Фу! Одно радует. — Что? — Колодец ребята им тогда знатно испоганили, — хохотнул Урсун. — И ведро мы им так и не вернули. Пусть выкусят! Смех его быстро сменился болезненным рёвом, потому что в эту секунду за стеной занялся вой — многоголосый, заливистый, чистый. Все еще рыча, Урсун накрыл голову подушкой. Эрлис вытер лицо ладонью. Среди волчье-пронзительного воя уши привычно вычленяли один голос. Тот, что заставлял сердце больно толкаться в грудь — но с каждым сезоном все меньше. И хорошо. Поцеловав толстые волосатые пальцы поверх подушки, он откинулся на кровать, чуть улыбаясь. Предки были не так уж и неправы. Лис выживет любой ценой — так, кажется, говорят? Кто же знал, что болотные ведьмы так любят ядовитый мед?