Евражкин овраг и Потатуйкина роща

      Ирбис открыл дверь, пропуская барса вперед, но тот застыл бело-пятнистой тенью на пороге. Мягкая шерсть встопорщилась, хвост изогнулся, блестящий нос дернулся на плотный терпко-сладкий запах, затопивший комнату. Барс фыркнул, дернул усами и только тогда двинулся к очагу. Ступал бесшумно, но две куницы услышали и тут же вспрыгнули на спинку кровати, освобождая место. Потоптались, пока барс устраивался на ковре, а потом сиганули по дубовому изножью на пол, скользнули к пушистой туше и улеглись под боком. Все трое тут же затихли.       Ирбис потянулся. Он тоже с удовольствием пролежал бы в кровати дня этак четыре, но возня под одеялом давала понять, что сна ему еще долго не видать. Что же, по удовольствию тело стосковалось не меньше.       Дома было хорошо. После недели объезда границ, стычек с росомахами, редкого сна на влажном от росы плаще, все здесь ощущалось острее: ковер под ступнями — мягче, пламя в очаге — ярче, шумные вздохи под одеялом — горячее.       Ирбис кинул рубашку в угол, снял с шеи ярлов медальон, бесшумно закрыл за собой дверь и втянул воздух. Пахло вкусно: маслом, горячими телами, желанием. Под одеялом ерзали, из подушек доносилось сдавленное хихиканье. Вот ведь достались в мужья кролики ненасытные — и не подумаешь, что куницы.       Ирбис подкрался, ухватился за край одеяла и сдернул.       — Соскучились, похабники?       Мужей он застал, как и грезилось в долгом походе — голых, томных, готовых: щеки горят, пальцы блестят от масла, глаза подернуты поволокой. Какие же оба красавцы. Такие похожие и такие разные. Один — цвета гречишного меда, второй — сотканный из утренней дымки. По-куньи тонкие, гладкие, ни волоска на теле. Целыми ночами Ирбис мог их вылизывать, свой запах втирая.       Юнцы притихли, смутились — но не надолго. Гор спохватился первым. Отбросил с лица темные волосы, повел медовым плечом и улыбнулся, так, что в паху заныло и потяжелело.       — Соскучились? Конечно, душа моя, — он встал на четвереньки и пополз по кровати. Напрягшийся золотистый член покачивался при движениях. — Видишь — готовимся.       Он вытянулся на коленях и прижался. Горячие губы отчаянно и бесстыдно пахли братом. Ирбис ухватил за мягкие волосы: уж как он-то соскучился. Вылизывал и выцеловывал, хотел вдыхать этот запах, впитывать его, съесть.       Рукой скользнул вниз — в растянутую дырку вошли сразу три пальца.       — Вижу, что готовитесь, — ухмыльнулся он, отвешивая распутнице звонкий шлепок.       Гор радостно охнул, прижался сильнее, мазнул языком по щеке. А сам расставил колени, открываясь. Хотел еще. И вправду оголодал. Внутри — мягкий, горячий, жадный. Пальцы погружались до костяшек, а он стонал и насаживался, поводя задом.       Завязки на штанах задергались — Стай осмелел и тоже захотел ласки. Высвободил член, скользнул губами. Всегда хорошо сосал, даже направлять не надо. Но Ирбис все же положил ладонь на белоснежную макушку, уж больно волосы пушистые, так и хочется погладить и намотать на кулак. Он легонько поводил бедрами, гладил головкой губы, подставлял под нежный язык яйца. А там уже совсем близко удовольствие подобралось, он стал толкаться, придерживая на месте затылок. Стай не отстранялся, позволял иметь себя в горло; только когда совсем дыхание закончилось, дернул головой и раскрыл широко рот, хватая воздух. Ну какой же волшебный. Каждый раз, глядя на мужей, Ирбис восхищался. Но если у Гора красота яркая, земная, то у этого — совсем небесная. Волосы, брови, ресницы — все облачно-белое; кожа тонкая, прозрачная, с проглядывающими ниточками вен, — будто мелом натерли, а сверху лазурью брызнули; глаза бледные, чуть с розовым, — ракушки с перламутром. Нет такого больше, совсем другой. Казалось даже, чарами владеет. А ведь в своем клане за эту самую «другость» чуть зверям не скормили. Боялись и ненавидели, из подвала не выпускали, чтобы гнев предков не навлек. Что бы с ним было, если б Ирбис его в добавку к Гору не взял?       Стай подышал, облизнул раскрасневшиеся губы и снова ртом насадился. Белыми пальцами стал бедра гладить. Но потом отвлекся — рядом еще ведь один член маячил, вот он к брату и прильнул. Гор заурчал, застонал, стал на пальцы сильней надеваться, но Ирбис это дело пресек: неделю непотребством без него занимались — теперь пришел черед мужа ублажать.       Он толкнул Гора на кровать, головой вминая в подушки, и вздернул в воздух блестящий зад. Хотел сразу засадить, но не удержался и ткнулся внутрь языком. Хоть чуток понежничать. Гор вскрикнул, Стай задержал дыхание.       — День-то выждали, когда я уехал? Или в ту же ночь без меня развлекаться принялись? — усмехнулся Ирбис, размазывая масло по члену.       — Мы без тебя ни перед кем ноги не раздвигали, — промурлыкал из подушек Гор.       — Да уж, так со сдвинутыми ногами и хулиганили! — Ирбис отвесил нежному заду шлепок и поднялся.       Стай, спросив разрешения глазами, принялся помогать: одной рукой направлял член, другой оттягивал раскрасневшуюся половинку. Гор тихонько поскуливал.       Так их стук в дверь и застал.       — Еще раз постучишь — руку вырву! — зарычал Ирбис.       — Господин, там… гости…       — Взашей их! Пусть катятся! К черту всех, не ясно, что ли, что я с мужьями…       — Господин, это… ворон.       Ирбис так и застыл, а потом чертыхнулся и пошел на попятную. Притянул и поцеловал Гора, потом Стая, а потом обтер мокрыми от масла пальцами им губы — чтоб за версту мужем пахли. А он — ими.       Свистнув барса, он накинул на голое тело куртку, надел на шею медальон, влез в сапоги. Штаны не завязал — так, затянул. Сцепил волосы сзади шнурком. Кинул мужьям: «Одевайтесь — и в зал» и вышел.

***

      Жесткий трон, а Ирбис уселся так, будто пять подушек под задом. Ноги расставил, руки на подлокотники опустил. Грудь с медальоном выпятил. Следом устроился барс. Не лег, а сел, дергая ушами и переступая мягкими лапами. Злился.       Ирбис подождал, пока мужья займут свои места: Гор на небольшом троне справа, Стай — слева. Одеты наспех, но знаки барсовы на плечах блестят: сразу ясно, какого клана они теперь подъярлы. А ведь еще год назад боялись его, от одного взгляда замирали. Когда Ирбис свататься пришел, Гор всем телом дрожал. Дрожал — но в брата мертвой хваткой вцепился. Еще тогда стало ясно, что одним мужем не обойтись. Но если Гор в первую же ночь оттаял, то Стай долго из угла смотрел. Даже раздеваться боялся. И вот же, за год как все изменилось: привыкли, полюбили. Гордятся. Сидят, гладят своих куниц на коленях, будто не Ирбис Отступник у них в мужьях, а Великий Белый Медведь, не меньше.       Глотнув воды, Ирбис кивнул. Стражник распахнул двери.       Ворон вошел не один, а с женщиной — судя по свертку у нее на руках, матерью его ребенка. Птиц в зал не пустили, и из коридора теперь доносилось испуганно-угрожающее карканье. Как беспрестанный скрип несмазанной двери. Гадость, а не птицы.       Но вот дверь закрылась, и звуки стихли. Теперь можно было рассмотреть гостей.       Ох и потрепала Рейвена жизнь, ох и пощипала крылья. Раньше ведь гордость так и перла, ни на кого ровно не смотрел, только сверху вниз — а сейчас плечи поникли. Отощал так, что нос заострился. Волос черный потускнел, глаза покраснели, губы потрескались. На шее — след от ошейника. Пытался воротом скрыть, да обтрепалась куртка, заплата на заплате. Рожу тоже не сберег — тянулись из-под глаза шрамы, как от когтей, а по челюсти — клювом натыкано. Ну хоть с глазами ушел. От своих-то.       — Долго же ты до меня добирался, великий вороний полководец, — усмехнулся Ирбис, насладившись зрелищем. — Всем ярлам в ноги поклонился?       Рейвен не поднял глаз.       — Всем.       — И что же, все прогнали?       — Все.       На таком худом лице проступившие желваки видно сильнее. Давай, птица боевая, побесись, узнай, каково это, когда тебя все грязью считают.       — И вот теперь ты здесь.       — Теперь мы здесь.       Ирбис фыркнул. Неужто думает ребенком разжалобить? Или это он так женщине своей честь отдает? Что не отреклась ни от него, ни от ребенка — а ведь никто бы не повинил, от изгнанника-то отречься. Неужто и семью свою бросила? Да нет, зная Рейвена, взял такую, что никому и не нужна была: безродную, а может, с изъяном.       Ирбис встал. Подошел близко — так, что видно было, как у Ворона ноздри на запах встрепенулись, как чернущие ресницы вздрогнули, как челюсти сжались, когда Ирбис уголок одеяла откинул.       Ребенок как ребенок. Не тощий. Да и женщина крепкая, в теле. Свою долю им, поди, отдавал. Но Ирбису до этого дела нет. Так, позлить.       Он вернулся на трон, уселся удобно.       — И что же ты просишь, изгнанник Рейвен?       — Защиту прошу. Для сына и его матери.       — А для себя?       — А для себя — работу. За хлопоты отплачу тебе, сколько скажешь.       Ирбис прищурился. «Хлопоты», да уж. Взять такого — и вороны с войной придут. Говорили же, вороний ярл приказал своего бывшего полководца до смерти замучить. А этот сбежал, принялся защиту искать. Только дураков нет, никому не охота силой с воронами мериться. Войско большое, а в бою беспощадное. У Ирбиса все ребра в подарках. От Рейвена.       А теперь вот давнишний враг пришел о милости просить и, судя по отчаянью в черных глазах, чуть на коленях не молит.       Ирбис потер подбородок.       — И что же, ты готов под барсовым знаменем ходить?       — Готов.       — И в верности мне поклясться?       — Готов.       — И когда вороны мстить придут, против своих пойдешь?       Черные глаза вспыхнули. Столько там боли — весь зал затопила бы.       — Пойду.       Один раз. Один-единственный раз Ирбис видел, как эти глаза по-другому гореть могут. Сколько страсти в них умещается. Сколько жажды неутолимой. Сколько любви. Давно безрассудство случилось, а от черноты этой под ресницами до сих пор душа ныла. И между ног горело.       Ирбиса залихорадило. Не дело. Пустые воспоминания. Один-единственный раз по безумию полюбили, а рубились-то — полжизни.       Отсекая тоску, Ирбис призвал былую ярость. Сказал с каплей яда:       — А ведь говорил я тебе: «Бедой обернутся тебе твои победы, ворон». Говорил? «Взревнует тебя князь за боевую славу и солдатскую любовь — оберет до нитки да на цепь посадит». Говорил? «Пожалей хоть раз, оставь мне мои погорелки, воронам они ни к чему», говорил? А ты что? Деревню мне сжег, отряд перебил, поле отобрал.       — Да ведь ты мне тогда тоже крылья пообщипал…       — Я свою землю защищал!       Рейвен замолчал, только кадык нервно дергался. Сглатывал, небось, «у меня приказ был» да «вы у нас эту землю первые оттяпали». Ничего, съел и не подавился — только взглянул в самую душу:       — Идти нам больше некуда. Я на все готов. Что мне для тебя сделать?       Ирбис сжал кулаки. Ах так? Всю жизнь заставлял ненавидеть, а теперь: «Что мне для тебя сделать?» Злость подступила, как паводок. Забултыхалась в горле, затопила голову, гнилью вылилась на язык:       — Ворона своего убей!       Рейвен побледнел, отшатнулся.       — Да как же…       — Не ворон ты больше, барса себе возьмешь.       — Нельзя зверя менять, ведь предки…       — Слово это в моем доме забудь! — Ирбис аж с трона вскочил. — Мне предки не указ! Где они были, когда все мои земли лесной пожар уничтожил? Когда весь мой клан сгорел, а мне, котенку безусому, три десятка детей да погорелье оставил? Ленивый нас тогда не пнул, где эти предки были? Год я им молился, все о защите просил, пока не понял, что сам клыки да когти отрастить должен. Сам себе земли выгрызал. Сам себе ярлов медальон на шею весил. Сам себе мужа искал. Не помогут здесь тебе заветы предков. Разве не знал ты, на что шел, когда к Ирбису Отступнику в ноги кланяться решался?       Рейвен глянул черно:       — Тебя еще Ирбисом Защитником зовут, так я слышал. Что ты изгнанникам кров даешь, что любой отверженный новую жизнь у барсов найдет. Не так?       Ирбис заскрежетал зубами. Хотелось заглушить зудящую боль, отпустить совесть, отдать приказ, о котором пожалеет…       На запястье легла рука. Прозрачно-белая кожа, длинные пальцы, молочные ногти. Один взгляд в перламутровые глаза — и кулаки разжались. Голова протрезвела. Ирбис оглядел зал, взглянул на слуг и стражу: Арла из рысей, Фарей из барсуков, Лиззар из саламандр. Барсы не в рождении, а по выбору. Братья и сестры. Друзья.       Ирбис посмотрел в упор:       — Я и тебе в защите не откажу, пусть и грозит это мне войной, из которой я вряд ли победителем выйду. — Он подошел вплотную и процедил: — А ты уж тогда делай, что велю, а если скажу — так и в зад целуй.       Рейвен опустил глаза.       Ирбис отдал приказ устроить женщину и ребенка, а потом махнул мужьям идти в спальню.       На пороге задержался. Потряс головой. Злости в кровати не место. Постоял, прогоняя обиды, гнев; отрезал весь яд, словно жало скорпиону. Выдохнул, прикрыл глаза — и понял, что поздно. Яд уже побежал по венам. Только не злостью — другим чувством. Тем самым разом, одним-единственным. Вот теперь ворон близко, а чужого знамени между ними нет. Что он сейчас делает? Моется после долгого пути? Помнилось сильное тело: тяжелое, жаркое; и мягкое, и стальное. Как целовать его хорошо, как пальцами сладко впиваться, как прогибаться под ним безумно…       — Идешь? — шепнул Гор, сдирая на ходу одежду — с себя и с брата. В минуту разделся и повис, целуя. Потерся горячим членом и за руку потянул, а забравшись на кровать, вильнул медовым задом. — Мужья соскучились.       Ирбис сморгнул чужой образ и усмехнулся, раздеваясь. Гор подначивал, торопил, а ведь больше всего любил до истомы тянуть.       — Рано еще, — Ирбис шлепнул жадную красавицу и уселся в изголовье, расставив ноги. — Заработайте.       Два голодных рта набросились на член, соревнуясь. Стай нежничал, все ласкал языком, а Гор быстро потерял терпение. Насаживался жестко, хрипел и давился, а сам дергал задом, потираясь членом о простынь. Раздвинул ноги, потянулся за спину рукой и запустил в себя пальцы. А потом и вовсе дернул брата за руку. Ирбис позволил. Полюбовался, как белые пальцы хлюпко ходят в блестящей дырке, но уж когда Гор от нетерпения зубы в ход пустил, разозлился. Вздернул за подбородок, по щеке легонько шлепнул.       — Совсем озверел? — Кивнул на изножье кровати: — Пойди остынь. — Гор заныл, забился, а Ирбис еще леденее сказал: — Иди, — и подтолкнул. Гор охнул, даже укор изобразил, но не ослушался. Заполз в угол, сел на пятки, за локти себя сзади взял — мол, хороший он мальчик, трогать себя и не подумает.       Ох сколько Ирбис всего перепробовал, чтобы понять, что каждого из мужей больше всего заводит — зато теперь одно удовольствие смотреть, как этот бесенок извивается, кусает губы, как с торчащего члена нитка прозрачная до простыни тянется.       Стай тоже смотрел, любовался. Тоже знал, как брата пуще раззадорить. Повернулся задом, развел ноги и растянул в стороны половинки. Красивый он там до невозможности. Белый, как пена молочная, потом розовый, будто в молоко клубники капнули, а в самом центре — сочный, яркий, до одуряющей красноты. А уж когда пальцы свои внутрь, как сейчас, толкает, — так от одного вида кончить можно. Бедный Гор стонал и ерзал, будто уже вот-вот.       — Изверги, — прошипел он сквозь стиснутые зубы.       Ирбис усмехнулся. Да уж, Стай — умелец. Часами может брата изводить, больше всего взгляды эти похотливые да стоны эти жаркие любит. Железное у парня терпение. А у Ирбиса — нет. Заканчивалось все обычно тем, что он срывался, вминал довольного Гора в подушки и имел со звериным воем. И уж потом, нацеловавшись и восстановившись, они вдвоем принимались за Стая. Эту хрупкую красоту нужно было любить аккуратно: от любой резкости — синяки и ссадины, так что Ирбис отдавал всю мягкость, отмеренную ему хищной природой. Осторожно толкался внутрь пальцем, пока Гор ласкал бледно-розовый член. Вечность хотелось смотреть, как этот снежный зверек бьется в руках, как заламывает тонкие брови, дрожит белыми ресницами, как стонет и трепещет.       Но сегодня в предвкушение вкрадывалась чернота. Угольными крыльями вмешивалась в золотое и белое, темнила все краски, тыкала в сердце черным клювом. Ирбис зажмурился, прогоняя, а к уху прижались влажные губы:       — Позови.       В животе похолодело. Неужто так видно? Он замотал головой. А другие губы шепнули в другое ухо:       — Он все одно уже с нами в кровати… Позови.       Сердце колотилось так, что дышать получалось через раз. Ирбис прикрыл глаза ладонью. Сказал с горечью:       — Не будет он делиться.       Гор засмеялся — жарко, бесстыдно.       — А мы у него ничего и не отбираем. Наоборот, на двух больше даем.       На лицо вылезла улыбка. Вот ведь распутники. В голове только и крутилось: «Люблю их, люблю». Ирбис поцеловал — глубоко, благодарно — одного, другого. Уселся в изголовье, как на троне, и крикнул за дверь приказ.       Вскоре раздались шаги. Тяжелые, будто человек с каждым шагом из болота ноги выдирал.       Скрипнула дверь.       Рейвен показался в проеме. Волосы влажные, рубашка навыпуск, на ключицах — капли. Пах травой и мыльным корнем. Красивый, даже шрамы не портят.       — Звал? — спросил устало. Поднял взгляд — и так и застыл на пороге.       — Звал, — Ирбис погладил темную и светлую головы, что наперебой ласкали между ног, и кивнул на стул у кровати. — Что стоишь, будто не барс ты? Разговор есть. Садись.       Рейвен покраснел, отвел глаза. Видно было, еле взгляд отодрал. Сжал кулаки и сделал, что сказали. Стул стоял не близко, но чтобы все видать — и как у Гора губы блестят, и как у Стая волосы паутинкой по плечам рассыпались. И Ирбиса видать.       — Устроили тебя хорошо?       Рейвен положил руки на колени. Пальцы дрожали.       — Хорошо.       — Женщина и сын как?       — Благодарность тебе передают.       Ирбис кивнул. Помолчал. Пригладил белые волосы:       — Ну хоть в этом ты меня послушал. Говорил я тебе, ребенка быстрее заводи, если вороненка успеть хочешь… — Пришлось задержать дыхание: уж больно старались поганцы, перед гостем красовались. — Только я ведь говорил и мужа младшего найти. Чего ж не сподобился?       Рейвен молчал так долго, что Ирбис напомнил: «Ну?»       — Не хотел несчастье навязывать. Давно мое сердце отдано, тому, с кем предк… с кем судьба по разные знамена развела. Другого не надо.       Ирбис замер. В ребра ударило с такой силой, что в глазах на миг потемнело. А когда прояснилось, то увиделись два взгляда — медово-карий и перламутровый — что стреляли то в него, то в Рейвена.       Вот ведь гад. Уже не в битве, а все одно бьет без промаха. Об стену хотелось головой удариться: зачем послушал? Зачем все это затеял? Но теперь уж обратной дороги нет. Пусть Рейвен сам решает.       Ирбис поманил мужей, и они сели по обе стороны, обнимая. Гор целовал челюсть, Стай гладил грудь.       Рейвен уронил голову. Прохрипел:       — Отпусти…       — Да кто ж тебя держит.       Черные волосы заскользили по плечам, капая влагой. Рейвен взмолился:       — Прогони.       — А у меня в спальне принуждения нет. Каждый сам за себя решает.       Рейвен застонал, будто говорить было болью:       — Не могу… Не могу я. Не знаешь ты, что со мной сделали…       — А ты покажи.       Рейвен сжал зубы и потянул через голову рубашку. В тишине отчетливо было слышно, как охнул Стай, а Гор резко вдохнул.       Ирбис молчал.       Один раз. Один-единственный раз он видел это тело, а наизусть запомнил. А сейчас не узнал. Таких шрамов в бою не заработаешь — уродовали нарочно. Мучили. И не так, чтобы что выпытать, а чтобы поиграться.       Рейвен глянул вниз и скривился: не верил, что такое тело любить можно?       В глаза будто брызнули перца, в горло нарубили конского волоса, Ирбис стиснул кулаки. Дернулся, но Стай опередил: положил руку на грудь, мол, сиди, и встал с кровати.       Барс у очага заворочался, куницы встрепенулись, подняли головы, где-то за стенкой крикнул ворон. Вот ведь гадская птица.       Стай бесшумно приблизился, опустился на колени. А потом невесомо провел пальцами над шрамами, будто сотворял свое колдовство. Сейчас особенно волшебным смотрелся. Он пригладил разлет ключиц, провел по груди, вдоль ребер. Рейвен, казалось, не дышал — замер изрезанным идолом, только ресницы дрожали. А вот когда бледные губы подставились для поцелуя, дернулся. Взглянул неверяще. Сначала на Стая, а потом на Ирбиса. Безмолвно спрашивал: «Неужто позволишь?» Ирбис повел плечом. «У меня в спальне каждый сам за себя решает».       Рейвен погладил по белым волосам, потянул носом запах, Стай же осторожно прижался телом. Глядели друг на друга так, что видно было: что-то у них есть, что только они понять могут. Отвергнутые своими. Души в шрамах. Изгнанники.       Поцеловались робко, будто каждый — впервые. Отстранились, подышали — и снова слились, теперь с большим чувством: губами, языками, всем телом. Рейвен гладил шею, Стай водил по спине руками. Ничего прекраснее и представить нельзя: хрупкая белая куница в руках сильного черного ворона. В руках чужих — но почему-то таких родных. Они знали, как нежно касаться сосков, как греть ладонями кожу, как притянуть за бедра. Стай отвечал, постанывал, ластился. Когда задергал завязки на штанах, выпутывая большой наливающийся желанием член, раздался негромкий стон, и Ирбис понял — это из его глотки.       Рядом нетерпеливо засопел Гор. Ирбис прижал его к боку сильнее, потерся носом об ухо, показывая, что не забыл. Кажется, помогло. Теплые губы ткнулись в щеку, а тонкие пальцы забрались между ног. Самое время. Ирбис ухватил медовый зад, усадил себе на колени. Раздвинул упругие половинки. Влажно там, податливо — утерпеть невозможно. Гор заскулил, прошелся промежностью по члену, а потом и вовсе насадился. Поцеловал, обвил плечи руками и стал покачиваться, то поднимаясь, то вновь усаживаясь на колени. Скользил легко, умело, сладко постанывал на каждом спуске. Неспешно томил, раззадоривал распутным взглядом, кусал блестящие губы. Добился. Нахлынула жажда, и Ирбис не выдержал. Подцепив под зад, опрокинул на спину, навалился сверху, вжал в простынь. Так и не выходя, сложил пополам и затолкался внутрь. Быстро, резко, до сбитого дыхания и испарины. Довел Гора до частых коротких вскриков — и вышел. Насладился обидчивым стоном, огладил раскрасневшуюся задницу, отвесил хороший шлепок.       — Под колени себя возьми, ноги разведи, — сказал, как мог, строго. — И жди.       Гор задохнулся от приказа, заерзал — но послушался. Член дергался, припухший вход томно сжимался. Видно было: изнывал — и радовался.       Ирбис вытер пот со лба и повернулся к стулу. Полюбовался. Стай устроился между ног, глотал быстро и глубоко, и Рейвен, похоже, был на грани. Щеки пылали, ноздри раздувались, пресс был напряжен до камня. Таким и грезился в безумных снах. Красивым, открытым. Летящим. Только если в воспоминаниях он наслаждался любовью, свободой, страстью, то сейчас сжимал кулаки, чтобы не тронуть, стискивал губы, чтобы не проронить ни звука, опустил голову, чтобы скрыть лицо.       Ирбис подошел сзади. Наклонился, провел щекой вдоль уха, а потом положил ладонь на горло. Небольно, но чувствительно.       Рейвен выдохнул, вздрогнул. Замер. Только грудь поднималась в частых вдохах.       Ирбис подождал, пока Стай улизнет к брату на кровать, и сжал пальцы сильнее. Добавил вторую руку.       Рейвен даже не сопротивлялся.       — Отпусти, — только и прохрипел.       В голову ударила злая досада. Ирбис надавил больше.       — Заставь меня.       Есть в нем еще сила? Жив еще внутри огонь? Остались у ворона крылья?       Железная хватка на запястьях была ответом. Рейвен дернул предплечья, выкрутил, вскочил — и вот они уже лицом к лицу. Напирают грудью, сцепились взглядами, шумно дышат — да-да, они ведь равны по силе. Вот воюют, глядят со злостью — а вот уже целуются, и ярости в этом не меньше. Руки шарят по спинам, пальцы царапают кожу; ноги, заплетаясь, несут к кровати.       Вот он, настоящий ворон. Черное пламя вспыхнуло, обожгло, опалило все тело. Захотелось его до спазма, до дрожи, до головокружения. Повалив на спину, Ирбис спустился поцелуями к члену и впустил до горла. Большой, горячий, соленый. Бедра двигались навстречу, а руки вцепились в волосы, задавая опьяняющий ритм. Ирбис прогнулся, стараясь проглотить больше.       Сзади надавили на поясницу, уверенно расставили ноги. Стай все понял, и просить ни о чем не надо: раздвинул прохладными ладонями ягодицы, а языком, словно мягкой губкой, пригладил промежность. Хотелось стонать, но вышли лишь хрипы. Ирбис раскрылся, впуская в себя пальцы. Расслаблялся быстро, двигал задом, требовал больше: хотелось вороньего члена до трясучки.       — Давай уже, — зашипел, поднимаясь. Прижался к сухим от частого дыхания губам, втолкнулся внутрь языком, потерся о мокрый член. Но когда руки попробовали обхватить, отстранился. Он не один, ему и за других отвечать надо.       Он развернулся. Нежно поцеловал Стая, а потом навис над изнывающим Гором. Вошел одним движением, погрузился до яиц и замер. Вздрогнул, когда в промежность капнуло маслом, а когда ткнулась большая головка, задержал дыхание. Тяжелые руки легли на плечи. Рейвен заполнял долго — не так, как тогда, в один-единственный раз. Член распирал и давил, ладони сжимали кожу, дыхание обжигало лопатки. Гор внизу тихонько скулил и подавался бедрами, умоляя о разрядке. Ирбис провел большими пальцами по искусанным губам и надавил, заставляя открыть рот. «Сейчас-сейчас, душа моя, все будет». Гор доверчиво кивнул, посасывая пальцы.       Ирбис застонал, когда Рейвен полностью погрузился. Как же его много, как же горячо. Первые толчки были пробой — неглубокие, мягкие, они тянули за собой, а потом вдавливали в Гора — тот охал и выгибался. Но одной задницы Рейвену было мало. Он дернул за плечи, выпрямляя, ухватил за шею и заставил повернуть голову. Прижался губами, затянул в глубокий поцелуй — и начал бить по-настоящему. Будто снова в драке.       Кажется, Стай прильнул к Гору — целовал в губы и ласкал член, но Ирбис едва видел. В глазах полыхало. Он стонал, не стесняясь. Его мотало между двумя телами, то вынимая до головки, то вбивая в мягкий скользкий зад, крепкие руки держали, не давая свободы, губы терзали лаской, внутри все горело от члена, а в нос бил запах того самого вкусного пота, который пьянил, мутил голову, заставлял отдаваться, подставляться, дрожать и скулить — лишь бы дали еще, лишь бы брали сильнее, лишь бы это острое бешенство продолжалось.       Внизу вскрикнул Гор, стискивая до жесткого наслаждения, и Ирбис забился внутрь, кончая. Рейвен втолкнулся тоже и захрипел, вцепившись зубами в загривок. Волна накатывала снова и снова, передергивая удовольствием, и Ирбис упал, вжимая Гора в кровать. В лопатки уткнулся мокрый лоб.       Ирбис полежал, а потом двинул бедрами, высвобождаясь. Даже не обтеревшись, принялся за десерт.       Плюхнул Стая на подушки, раздвинул ему ноги и, смазав своим же семенем, запустил палец в молочно-клубничный вход. Гор подсел, сомкнул губы вокруг блестящей розовой головки. Стай вздрогнул и стал подавать бедрами — то вверх, в рот брату, то вниз, Ирбису на палец. Никогда прежде сам не двигался. Видать, сильно раззадорили. Рейвен лег рядом: гладил соски, целовал ключицы, вылизывал шею. Любили все вместе, нежно и жарко, — и Стай задрожал в руках, застонал, невозможно выгнулся — а потом упал, улыбаясь. Глаза светились счастьем. Ирбис отвел взгляд, потому что знал: у него тоже.       Умывшись, Гор и Стай повалились на кровать, привычно сплетаясь руками и ногами. Ирбис давно перестал спрашивать, как они спят такими закорюками. Хотелось растянуться рядом, впитывать их тепло с левого боку, а с правого…       Рейвен ходил по комнате, уныло подбирая одежду. Ирбис поразглядывал, а потом лег. Сказал только:       — Кровать большая.       Секунду звенела тишина.       — Мой ворон… — начал Рейвен осторожно.       Ирбис махнул рукой.       — Если хоть раз нагадит на ковер — сверну ему шею.       Большая черная тень тут же влетела в открытое окно и уселась на спинку стула. Клацнула когтями по дереву, повернула голову, направила на кровать испытующий глаз.       — Он у меня манеры знает, — рассмеялся Рейвен. Зашуршал одеждой, прошлепал босыми ступнями по полу, и вот, наконец, с правого боку тоже потеплело.       Ирбис выдохнул. Прикрыл глаза — а на губы нежной бабочкой порхнул поцелуй. Стай прижимался так ласково, целовал так нежно, как только он умел: все обиды забывались, вся злость уходила, все страхи улетучивались. Целебный был поцелуй у него, волшебный. Настоящие чары. Вылечив его, Стай потянулся к Рейвену. Тоже врачевал. А потом легонько подтолкнул брата. С Гором целоваться было чистым счастьем, будто солнечные лучи ложкой есть. Делиться таким хотелось, и Ирбис потянул Рейвена за запястье. Гор и не задумался — перешел на другие губы, гладил плечи; целовал так, что аж светился.       Нацеловавшись, улеглись. Места и впрямь было много.       Ирбис повернулся на бок. Рейвен прижался сзади. Невесомо гладил плечо, целовал за ухом, зарывался носом в волосы. Ясно было, о чем думал.       Убедившись, что мужья спят, Ирбис обернулся.       — Я люблю их, — сказал он твердо.       Рука замерла на плече — ненадолго, а потом снова прошлась пальцами вниз до локтя.       — Значит, и я полюблю.       Вскоре заснул и он. И лишь Ирбис не спал.       Придут вороны, тут и сомневаться не приходилось. Им и раньше повода не нужно было, чтобы на барсов каркнуть, а сейчас настоящей войной пойдут. Заклюют. К кому бежать защиту просить? К куницам? Они сами едва выживают; Гора-то от безысходности отдали. К тиграм? К волкам? К медведям? Да ведь не любят Ирбиса за отступничество, осуждают, что правит, ни у кого не спросивши, что изгнанников отовсюду принимает, что двух младших взял. Правда, волчий муж у Гора со Стаем лучший друг, но одним войском не обойтись. Нет, тут бы объединиться, чтобы несколькими кланами перед воронами встать. Чтобы испугались и даже не сунулись, чтобы улетели в свои гнезда и каркать забыли.       Ирбис тяжело вздохнул. Глупости это, мечты. Не грезить нужно, а к войне готовиться. А до этого нужно многое успеть: выяснить, что любит в постели Рейвен, как еще подразнить Гора, как сделать так, чтобы Стай еще улыбался — и не один-единственный раз, а много и часто, успеть, успеть насладиться этим счастьем… В носу защипало, и Ирбис осторожно выдохнул. Жалеть себя не привык.       Прохладные пальцы коснулись щеки. Он открыл глаза и наткнулся на перламутр, блестящий в темноте.       — Все будет хорошо, — шепнул волшебный Стай, улыбаясь.       И Ирбис поверил. И вправду, чары.