Евражкин овраг и Потатуйкина роща

Ветер клевал лицо и морозил уши. Эрлис растер щеки, согреваясь. Хорошо на башне, хоть на несколько мгновений со своими мыслями остаться. Последние три месяца после возвращения домой голова только и полна, что детскими криками, разноголосым звериным воем да препирательствами двух ярлов и одного медвежонка. Нет, Эрлис не жаловался — грех судьбе неблагодарностью платить — но иногда ночью тянуло сюда. Собраться с мыслями. Как сейчас. Заспанный Шонох клевал носом, но верно стоял рядом. Только дергал ушами, когда задувало слишком грозно. Эрлис погладил лоснящуюся шкуру: оправившись от ран и отъевшись, чернобурый лис снова смотрелся глянцем, припорошенным снегом. Красота. Постояв еще немного, Эрлис начал спускаться. В ярловой спальне натоплено, а три спящих тела еще жары подбавляют. Щеки мигом загорелись. Эрлис скинул одежду и шагнул к кровати — да только его место оказалось занято: втиснувшись между ярлами, на простынях дрых, сложив башку Медвару на живот, крупный бурый медведь. Вот ведь паскуда. Хотя его понять тоже можно, бедняга Медвар так до сих пор и не оправился от раны. Уж тело было здорово, а во сне нет-нет да и принимался кричать и корчиться. Его Лапа на это просыпался и бесцеремонно лез обниматься, распихивая соседей. Эрлис пытался возмутиться, но разве против такой туши попрешь? Но сегодня он был полон решимости. Уж он сам сможет утешить Медвара. — Кыш, — шикнул он, щелкая медведя по носу. — Мое это место, ясно? Кыш-кыш! Лапа заурчал, лениво показал зубы, но послушался и спустился на пол. Ну хоть слюни на подушку не напускал. Теперь на своем месте было тепло, мягко. Эрлис хрустко потянулся. Урри лежал справа, сопел глубоко и ровно, а вот Медвар и в самом деле тихонько стонал. И спал-то как младенец, повернувшись на бок и сжав себя руками. Эрлис придвинулся. На затылке у него волосы густые, кольца крутые, пахнут горячим мехом и чем-то цветочным. Эрлис подцепил носом, ткнулся за ухо и принялся вылизывать. Рукой скользнул по голому бедру. Ласково провел до колен и обратно. Почувствовав, как у самого от близости жаркого тела разгорается огонь между ног, погладил пушистый зад. Стонать Медвар прекратил почти сразу, только рвано всхлипывал. Потом совсем утих. А когда палец Эрлиса прошелся между половинок, шумно втянул воздух. — Да что ж на тебя ебливость такая напала, а? — тон ворчливый, а в голосе ухмылка. — Весь вечер меня вертел, иди теперь мужа пользуй. Я спать хочу. Эрлис поцеловал затылок. Переместил руку, теперь легко наглаживая расслабленный член. — А хочешь… — шепнул он в самое ухо. — Хочешь, ты меня? Медвар подпрыгнул, как ужаленный. Вот и сна ни в одном глазу. Ответ без слов ясен. Эрлис усмехнулся и потянул из-под подушки бутылек с маслом. Готовил себя сам, и еще сильнее распалялся от того, как Медвар завороженно смотрит. Смотрит и облизывается, похабник. Когда пальцы свободно скользили, Эрлис повернулся на живот и привстал на колени. Уткнулся в сгиб локтя, но повернул голову, почувствовав сбоку любопытное внимание. Вил рядом не спал — разглядывал. Улыбнулся, когда встретились взглядами. Прошелся теплыми пальцами по щеке, прижался с поцелуем. Они так и лежали, склеившись губами, пока Медвар колдовал сзади: то раздвигал и тискал, то ласкал и вылизывал, то, судя по тишине, любовался. Губы у Вила самые сладкие на свете. Эрлис прямо в них и выдохнул, когда Медвар сделал первый неуклюжий толчок. Эх, Медвежонок-торопыжка. Входил слишком быстро, кожу тянуло и пощипывало — но терпимо. А с поцелуями и вовсе удовольствие. Вскоре в зад вмялись набрякшие яйца, кожу защекотали жесткие волоски. — Ох ты ж! — прошипели сзади. — Да как же вы это… Да я же сейчас… ох! Медвар задергался, чавкая маслом, затолкался — и вдруг сдавленно вскрикнул. От этого звука проснулся Урри. Сел, обтирая лицо ладонью, пригладил бороду и покачал головой. — Ненасытные, — хмыкнул он. Но обратно спать не пошел. Откинулся на подушки, наблюдая. Медвар еще потолкался, подбирая последние крошки удовольствия, и упал на кровать. Громко дышал и поскуливал. Эрлис снова повернулся к Вилу — тот все понял по взгляду. Поднялся, пристроился сзади, вошел — легко и плавно, одним замахом. Эрлис даже заурчал, так хорошо по скользкому. Вил жег своим огнем, разгоняясь — вот неглубоко и ласково, а вот уже с силой вбивал в кровать, так, что дыхание сбилось и губы пересохли. С ним сдерживаться сложнее — знает, куда бить, чтобы продирало до пяток, даже за волосы ухватил, заставляя выгнуться дугой. Каждый удар — пьянящая ватная волна. Свой член налился, требуя разрядки, но Эрлис не трогал. И Вилу запретил. Есть еще планы. Наконец Вил захрипел, внутри стало совсем хлюпко, и Эрлис повернулся к мужу. Лег на спину, раскрываясь. Урри посмотрел с опаской: мол, уверен? Дождавшись кивка, лег рядом. Долгое время ничего не делал, только целовал. Замучил губы так, что Эрлис чуть не взрывался, и только тогда принялся гладить. Грубые шершавые ладони — на сосках, вниз по животу, вокруг члена. Томно, тягуче — да ведь тело другого просит. Почему медлит? Неужто страшится? Оттягивает? Сколько они раз так были вместе? Да два раза и были — в брачную ночь, когда Эрлис по неопытности от боли чуть на стенку не лез, и в ночь единения кланов, когда все же поумнее стали. А теперь вот… а теперь самому захотелось. Еще как. Но видать, сам хочешь — сам и делай, когда по-другому было? Эрлис просунул руку мужу между ног, смазал мощный член маслом и направил в себя. Расставил шире ноги, задержал дыхание, пропуская толстую головку. Да, полно, да, распирает — но боли нет. Есть лишь чувство, что так и надо. Урри входил медленно, буравя взглядом, и Эрлис отвечал. Успокаивал, подбадривал, водил ладонями по плечам, ловил поцелуями губы. От желания поплыла голова, наконец-то получилось отпустить мысли. Реальность покрылась патиной, и сквозь эту дымку он и не заметил, как принял все. Осознал только, когда Урри мягко закачался — несильно вынимался и снова нырял до предела. И от этого предела было особенно дурманно. Тело цепенело от немыслимой полноты. Эрлис стонал, не сдерживаясь. Великие, никогда под мужем не было так хорошо. Урри, кажется, тоже распалился. Зарычал и схватил за плечи. Сгреб под себя, навалился и зачастил. Жарко под ним, тяжело и потно, волосы лезут в рот, нога затекла и ноет, а Эрлис лишь сжимал зубы и крепче обнимал. Знал, что вот-вот накроет. Оно и накрыло. Придавило и расплющило, размазало по кровати. Он еще долго лежал, вздрагивая от сладких спазмов, а Урри все не отпускал. Так и держал в руках, лаская лицо поцелуями. Эрлис никуда не торопился. Лежали так долго, что почти склеились, так что когда Урри таки повалился на кровать, Эрлис отправился за занавеску мыться. Из комнаты тем временем раздавались смешки и возня. И истошное: «Я не медвежонок!», сопровождаемое теперь откровенным гоготанием в две зверские глотки. Эрлис улыбался, прислушиваясь. Внутри что-то горело и вспыхивало, будто наглотался светлячков. Вернувшись в комнату, он принялся одеваться. Поцеловал каждый подставленный рот и захромал к двери. У него сегодня еще было дело.

***

— Ярл? Фиг тебе. Ирбис лежал, закрыв глаза и усиленно сопел. Пусть помучается. Опять с докладом в спальню пришел — сколько можно? — Ярл? — голос теперь тише, мягче. Ближе, будто Рейвен шаг навстречу сделал или даже на колено опустился. И все же рано просыпаться. Для достоверности Ирбис еще и захрапел. Шорох одежды, босые ступни совсем близко. Запах мокрых волос и мыльного корня. Голос теплый у самого уха. — Ирбис?.. Так-то лучше. Ирбис приоткрыл один глаз. Сколько там времени? Темно еще, можно и поваляться. — Доставил? Рейвен кивнул — капли с волос упали на кожу. — Доставил. В руки Великому твоего подъярла передал, как ты и наказывал. При мне со Стаем встретились. — И что они? Уголок губ дернулся вверх — красиво. — Через минуту обо мне забыли. Гор аж у дверей одежду сбрасывать начал, в спальню уже голозадым скакал. — Соскучился, — протянул Ирбис, приподнимаясь на локте. Одеяло сползло, и в груди потеплело от взгляда, что Рейвен метнул по обнажившемуся телу. Хотелось прижать влажное тело прямо сейчас, повалить на кровать, взять лицо в ладони — но Ирбис держался. Впервые ведь вдвоем остались. В комнате темно — но будто по-волшебному. И тихо, как же тихо. Слышно, как при каждом движении у Рейвена волосы по плечам шуршат. Ирбис потянулся, напрягая для пущей красоты живот и плечи, но Рейвен уже опустил глаза, только черные слипшиеся от воды ресницы и видно. Да что ж такое? Хочет или нет, не разобрать. Взгляд вроде потяжелел, но по каменному лицу никогда не скажешь. А сегодня еще больше обычного хмур. Чего это с ним? — А ты? — вот и хрипотца пробралась в вороний голос. Ирбис сел, придерживая еще не до конца зажившее плечо. — А что я? — Отпустил мужа аж до зимних праздников. Один… справишься? Один? Желудок от этих слов подпрыгнул. Решился, значит? Уезжает? Ирбис слышал, что новый вороний ярл всех, кто участвовал в пытках, наказал. Имя опального генерала в клановых книгах восстановил, родительский дом из пепла отстроил. А на днях и письмо с ярловой печатью прислал. Нетрудно понять, что там. Такого командира вернуть — любые деньги отдать можно. Ирбис провел пятерней по волосам. — С чего бы мне не справиться? Мы с Гором постарались — хозяйство на первое время налажено, строительство идет, соседям подарки отправлены, люди и звери не голодают. Охрану ты организовал. Вот разве что винную настойку из снежной ягоды научимся варить — и совсем хорошо будет. — Он усмехнулся, а потом вздохнул. — А если ты про постель… что уж, хоть на сегодня у меня есть, для кого ее согреть. Он потянулся было с поцелуем, но Рейвен не дался. Положил ладони на колени, раздвигая, и опустился между ног. Ирбис и сказать ничего не успел, как ощутил горячие губы на члене. От неожиданности аж дыхание выбило, зато встало сразу и крепко. Рейвен сосал с угрюмой решимостью, как все в жизни делал, на нежности не разменивался, брал сразу жестко и глубоко. От яиц до зада стрельнуло жаром, соски взбодрились. Мысли в голове заплюхались, как лягушки в грязи, а бедра дернулись, подставляясь. Хорошо-то как, зараза. Даже слишком. В самое горло впускал, так что головку сжимало и сдавливало, и Ирбис еле вырвался, чтобы не спустить прямо так. — Ты… чего? — спросил он, задыхаясь. Рейвен молчал, сжимая челюсти, только рот утер. — Ну говори же, ну? — потребовал Ирбис, чувствуя, как студнем трясутся колени. — Чего надумал? Рейвен сверлил взглядом его пупок. — Я… — он помялся, будто на важность решаясь, и наконец поднял глаза. — Под тебя сегодня лечь хочу. Ах ты ж, воронья твоя душа, что ж ты делаешь? Член до боли напрягся, так захотелось его — гордого, верного, несломленного. Сколько он прошел? Пытки, позор, унижения — все перенес. Через себя переступил, поделиться смог, для близнецов в сердце место нашел… А уж каким соратником стал! Ирбис привык в одиночку в ответе за все быть, а как Рейвен приехал, так будто плечо подставил, ношу разделяя, — и задышалось легче, спокойнее, спина распрямилась. Родным стал, и видно же — в ответ так же любит… Но любовь любовью, а зов клана и крови — зов ярла — сильнее, тем более для такого, как он. Значит, скоро уедет… Что же, это завтра. А теперь, сегодня, они вдвоем, и нет никого между ними, только темнота и тишина. А эти слабости не выдадут. И Ирбис не выдаст. — Иди сюда. Он потянул за плечи, уложил рядом с собой на кровать и долго гладил. Сначала следил шрамы сквозь рубаху, а потом по голой коже. Страшные отметины, кому-то — уродство, а Ирбису они словно реки, изрезавшие землю. Каждую излучину целовать до русла. Рейвен лежал тихо и позволял все — и притрагиваться к рубцам, и скользить между ног, и толкаться внутрь пальцами. А созрев, перевернулся на живот. Спина вся в гусиной коже и лопатки подрагивают — будто холодно ему без обычной своей брони, или боязно. Уткнул лицо в подушку и рвано выдохнул, когда Ирбис оседлал бедра. Некуда торопиться, Ирбис давал привыкнуть. Мягко опускался, понемногу надавливая, а рукой все водил от шеи до копчика, согревал и успокаивал. А как погрузился до яиц, опустился всем телом сверху, вжимаясь грудью в широкую спину, прикрывая собой, как доспехом. Будь слабым, со мной можно. Рейвен нашел его руку и сжал пальцы своими. Ирбис осторожно задвигался. Любимый ворон… Кожа у него на загривке под волосами теплая, пахнет по-простому, мылом. Целовать ее и вылизывать приятно. Вечность бы так лежать на нем, легонько качаясь, чувствуя, как дышит под тобой, как стискивает пальцы, как хрипит на каждом ударе. Да сколько не оттягивай, сколько не давай себе передышку, а тело свое возьмет. Задрожит, закорчит, заставит вбиваться жестко и быстро, и вот уже Ирбис рычал и метался — и кусался теперь совсем по-звериному, а когда Рейвен прихватил внутри, сжимая пальцы чуть не до хруста, со стоном кончил. Очухавшись, он клюнул вороний затылок, но прежде чем сползти, глянул, все ли хорошо, а то Рейвена еще, похоже, не отпустило. Передергивало все тело, как при горячке — но тихо, будто даже не дышал. Из подушки мало, что видно, только выступившие желваки на скулах и блестящие щеки. Ирбис сделал вид, что не заметил. Улегся рядом, прикрыл глаза. — До завтра хоть останешься? В тишине клацнул птичий клюв, зашелестели перья. Рейвен тяжело выдохнул. Когда заговорил, ни слезинки в голосе, словно доклад свой чеканит. — Прогоняешь? Вот наконец взбесило. Хоть на время человеком стань, а не командиром! — Да ты ж сам крылья навострил! Что я, не вижу? — Где ты видишь? Юлить надумал? Нет уж, Ирбис в такое не играет. — В письме от ярла что? Рейвен похлопал глазами. — Рецепт, как из снежной ягоды винную настойку делать. Хотел же… Ирбис сдулся, будто подсечку дали. — Погоди… а ярл? — спросил он уже спокойнее. — Разве не предложил вернуться? — Почему? Еще после совета звал, так я прямо там и отказался. — А как же клан? Рейвен поднялся на локте. — Ты теперь мой клан. Неужто не видишь? Ирбис вздохнул, коснулся губами кончика носа. Вижу, вижу. Теперь точно вижу, что барс ты — по выбору, не по долгу. — Но тогда… чего сомневался-то? Так мялся, я что только себе не напридумывал. Рейвен кивнул на перевязанное плечо: — Боялся, больно будет. Ирбис облегченно фыркнул, отвешивая шлепок по жилистой заднице. — Дурачье. Я б тебя и с переломанным хребтом трахнул. Смех у Рейвена тихий и немного детский. Хороший. Ирбис прикрыл глаза, улыбаясь. А потом вдруг вспомнил, что они ни разу за вечер так и не поцеловались, и придвинулся, исправляя упущение.

***

А далеко-далеко, на другой клановой земле, в большой просторной детской, сидел, склонившись над люлькой с ярловым знаком, заспанный Эрлис. В двух соседних кроватках в обнимку с медвежатами спали кучерявые богатыри, а в этой хлопала ресницами рыжеволосая девица. Эрлис рассеянно улыбался и гладил пламенный вихор. В медведей окрасом дочка вышла — и хорошо. А вот глаза темно-янтарные — его. И это хорошо. Две бесшумные остроухие тени скользнули в двери. Лисы вернулись с охоты. Шонох с мягким вздохом устроился у ног, а лисенок ловко вскочил в люльку и улегся, обвивая девочку хвостом. Оба тут же уснули. Эрлис устало опустил голову в сгиб локтя. Вокруг сопели и похрапывали, и думать в этом томном царстве было совершенно невозможно. А ведь было о чем. Да хоть бы о том взгляде, что мелькнул еще на совете между гадким утенком Тарле и молодым вороньим сыном Роком. Или о сплетнях, что в саламандровом клане без ярла чуть не война назревает. Или о слухе, что из пустыни движется караван со сватами от ярла скорпионов — хоть и не ясно пока, к кому. Или о шепоте, что в Студеном лесу разведчики снова обнаружили след давно пропавших полярных лисов, а где-то далеко за Медными горами и вовсе видели на закате багровое пламя… Много грядет опасных и странных дел, и все их нужно использовать на благо семьи и клана, но сейчас обо всем этом Эрлис не думал. Вместо планов он вспоминал прошедший безумный оборот года. Чего ведь только не случилось — сделка с ведьмами, единение кланов, война, Великий Белый Медведь, ранение Медвара, болото и битва во имя предков, и — он посмотрел на крошечный нос, торчащий из рыжего меха — она… Подумать только, что за неразбериха, какой шум и беготня, даже перемены в законах кланов! А началось все с чего? Смешно сказать… Началось все, как это обычно и бывает, с дохлой козы.