Евражкин овраг и Потатуйкина роща

Со смертным оскорблением — это Крах хорошо придумал. Проиграет, так быстрая смерть, а победит — и вовсе прощенным уйдет. Эрлис хмыкнул. Подумал ведь даже об этом, но рассчитывал, ворон в битве поистреплется, на совете душой поизносится — и смирится. Но не так вышло. Вот же он, стоит и пышет силой, как кузнечный мех. Откуда? Почему после большой битвы не устал? Ответ один: ворона своего до последней капли выпил, оставил силы на полвздоха, чтоб не помер, а потом и спрятал от чужих глаз, от стыда подальше. Тварь. Эрлис Шоноху, прежде чем лекарям передать, все сцедил, все, что оставалось. Может, даже больше, чем мог — сейчас вон голова гудит и колени подгибаются. Но ведь не зря. Благодарно шевельнувшийся хвост, дрогнувшие уши и шершавый язык на щеке — это стоит и смерти. А вороний гад вон что натворил — и совесть не шевельнется… Ну да к хрякам его. Пусть теперь его судьбой Великий Белый Старик занимается, а Эрлис другого ярла ведьмам найдет. Меж тем вперед выступил верховный друид. — Ворон Крах нанес тебе, Туунбак-Урс, Великий Белый Медведь, ярл ярлов, мудрейший зверь, проводник воли предков на земле, смертельное оскорбление. Только кровью такой позор смыть, биться вам теперь до последнего вздоха. Предки решат, кому суждено остаться. Народ затаился. У трона зашевелилась огромная туша. Белый медведь тяжело поднялся, повел головой, дернул ноздрями и вдруг зарычал. Так гаркнул, что пламя свечей вздрогнуло, на мгновение погружая зал в темноту. Туунбак-Урс опустил ладонь ему между ушей, то ли успокаивая, то ли нуждаясь в силе. — Волей предков мне запрещено вступать с вами в драку, — Туунбак-Урс оглядел зал. — Кто из вас, ярлы, готов сражаться от моего имени? — Я! — вскочил со своего места глупый гадкий утенок Тарле. — Позволь мне, Великий! Сван едва усадил его, зашипев совсем по-лебединому. Ярлы молчали. Смотрели свои наспех залатанные раны, взвешивали шансы против могучей птицы. Крах стоял, ощерившись: перья в волосах встопорщились, взгляд озверел. Ни царапины на нем. В своей отчаянной ненависти страшен. А ярлам еще есть, что терять. Ну, кто тут рискнет жизнью? Лавка скрипнула. — Позволь мне, Великий… — начал Урри. Эрлис в ужасе вцепился в его рукав. — Ты устал! — прохрипел он. — Что творишь! Урри обернулся, и взгляд его был такой жесткий, что Эрлис замолчал и съежился. «Я все помню», — говорил этот взгляд. От него к горлу подкатилась желчь, а пальцы разжались. Ни на что он права больше не имеет, даже на заботу. Урри сделал шаг вперед. Два медведя, два далеких собрата, посмотрели друг на друга, будто ведя молчаливый разговор. Наконец Туунбак-Урс кивнул. — Быть тебе моим защитником, медвежий ярл, — сказал он, подавая знак друиду. — Бейся, как за себя. Ярлы расступились, отодвинули лавки к стенам, в центре образовалось большое лысое пятно света. В него медленно выступили две фигуры. Черный ворон и бурый медведь. Как по команде, они подняли оружие. Никаких щитов и доспехов, бой во имя предков должен быть быстрым. Не для зрелищ или потехи — для смерти. Кто кого первый забьет, тот и прав. У Краха в руках — вороний клевец: топорище длиной в локоть, с одной стороны — молоток, с другой — хищный клюв. Урри сжимает любимый шестопер: толстое древко, на конце рукояти — медвежья голова, на навершии — полдюжины заточенных лезвий. Эрлиса оттеснили к трону, и он привалился к стене. Не в силах смотреть, закрыл глаза. Только и без зрения все ясно. Вот трещит в глубине зала костер. Вот негромко сопит белый медведь. Вот скулит за окном ночной ветер. А вот шаги. Осторожно-мягкие у Краха и размеренно-глухие у Урри. Первый свист металла. Лязг, скрип, буханье сапог. За ним второй, третий, а там — тишина, будто отступили. Будто примеряются и дышат. Эрлис слушал и твердил себе, словно молитву. Урри — сильный, что там какой-то ворон против такого медведя. Пусть устал, пусть третья битва за день, да такой дух измором не взять. Один удар медвежьей головой — и ворон сдохнет, как и заслужил. Урри и не таких ломал. Вспомнилось, как давно в детстве он завалил дикого горного медведя. Лучшие воины клана уже отступили, а Урри все лез с рогатиной — от деревни хищника отгонял. Эрлис тогда смотрел из засады и думал, чего в этой рыжей детине больше — смелости или глупости. Сколько им тогда было? По двенадцать? Новый свист вернул в реальность. Вскрик Краха — больше от досады, чем от боли — и новый удар. Треск, стук, громкие шаги и натужные хрипы. Теперь все так быстро, так громко, что ничего и не понятно. Мельтешат, кружатся — да погодите же! Чей это болезненный выдох? Чьи шаги сбились, оступившись? Опять лязг, скрежет, чье-то сдавленное проклятие. Грохот и шипение — а потом торжествующий вороний крик, будто замахнулся с силой, ударил, — и длинный мокрый чавк вспоротой кожи. На лицо брызнули капли, Эрлис слизнул с губ теплую соль. Молчание в ответ пугало страшнее стонов. Он не выдержал, открыл глаза. Рубаха у Урри на груди окровавлена, правая рука висит плетью, шестопер в кулаке еле держится. Вороньим клювом сильно задело. Сам бледный, веки набрякли, по вискам бежит пот, в глазах — ни ярости, ни злости. Только усталость. На ногах еле стоит. Эрлис сжал от отчаяния зубы. Зачем? Зачем ты это делаешь?! Что тебе до Белого Старика, не больше он тебе дед, чем какая-нибудь куница! Зачем жизнь на кон поставил?! Зачем? Зал вдруг закружился перед глазами, сознание поблекло. Эрлис вцепился ладонью в амулет на груди, вонзая острые кабаньи клыки в кожу. Голова от этого протрезвела, забытье отступило. А с этим пришла мысль. Дикая, страшная, крамольная. Такая, какую и думать нельзя. Вмешиваться в поединок предков — самый страшный грех, наказание за него — хуже смерти. Эрлис не задумываясь стянул амулет с шеи. Дурак кабаний ярл. Глупая жирная свинья. Когда ломал им с Шонохом ноги, думал, навечно их юродивыми сделает, да только вместе с этим связь им подарил. Особую, тайную, такую, о какой даже друиды не мечтают. Связь — через боль. С мягким хлюпом клыки вошли в старую рану, протыкая кожу. По бедру заскользили теплые змейки крови. Лишь бы не закричать. Эрлис сгорбился, пряча лицо, закусил рукав — и провернул медальон. Клыки вспороли мясо и застряли, а он нажал сильнее, посылая мысли-образы в лекарский шатер, туда, где зашитый и перевязанный лежал уставший чернобурый лис. — Что с тобой? — раздалось над ухом. Кто-то мягко взял за плечо. Рука белая и прозрачная, каждую венку под кожей видно. Эрлис спрятал медальон в рукав и выпрямился, скрывая волосами блестящие щеки. — В порядке, — сказал он, стараясь не встречаться с обеспокоенным взглядом Стая. — Старая рана разошлась. — Послать за лекарем? Эрлис мотнул головой: — Не надо. Теперь только ждать. Ждать и верить. Что Шонох сможет подняться. Что сможет учуять спрятанного ворона. Что дойдет, найдет, ухватит зубами пернатую шею… Металлический лязг заставил вздрогнуть. Клевец встретился с шестопером. Даже раненый, Урри устоял. Вывернул руку, прокрутил колесом и, подцепив клюв лезвием, выдернул из захвата. Клевец лязгнул по полу, улетел к стене и уткнулся в ноги — точнехонько Свану. Тот прищурился и прижал древко сапогом к полу. Эрлис сейчас расцеловал бы гордую лебединую рожу. Теперь безоружному ворону с медведем точно не справиться. Только сдаваться Крах был не намерен. Зарычав, бросился в бой с кулаками. А Урри, вместо того, чтобы покончить одним ударом, отбросил шестопер. Глупый, равного боя захотел? Неужто не видишь, что ворон сейчас родного сына под нож бросит, лишь бы перья сберечь? Так нет же, медведю все честь подавай. Вот он выставил руки, отвечая. И вдруг взвыл. На предплечьях вспыхнули кровавые ленты. Не безоружный Крах, в кулаках сжимал «когти» — небольшие железные крючья, которыми в бою вороны отбивались от чужих птиц. Сразу и не заметишь. Вот и Урри не заметил. Прежде чем отпрянуть, получил еще надрезов на шее — Крах подбирался к яремной вене, но не успел. Урри бухнулся на колено, подхватывая с пола шестопер, и что есть силы ударил, прямо снизу. Вышло несильно, но в бедре у Краха что-то хрустнуло. Штанина вмиг покраснела, и он отпрянул — с настоящим оружием крюкам не тягаться. Эрлис торжествовал. Вот теперь-то Урри поймет, что воронья гниль справедливости не достойна. Вот теперь-то он встанет, замахнется шестопером и положит конец этой дурацкой затее. Ну же, Урри, вставай! Только время шло, а Урри не поднимался. Голову повесил, и так и стоял на одном колене. Хрипло дышал — будто болотные пузыри в легких хлюпали. И только — кап-кап-кап с ладони — уже пол под ним скользкий. Вставай, Урри, поднимайся! Эрлис сжал кулаки, будто хватался за могучие плечи. Что хочешь со мной потом сделай — убей, на суд отдай, прогони с позором — только сейчас — встань! Не было у медведя больше сил. Отдал сначала в битве за барса, потом — на болоте, потом Орше лапу лечил. Себе ничего и не оставил. Зачем тогда ввязался? Зачем?! Крах постоял, проверяя, не западня ли, и спрятал в поясе крюки. В своей победе не сомневался. Обтер лоб и, хромая, подошел к Свану. Обжег лебедя свинцовым взглядом, обещая долгую мучительную смерть всему клану до последнего лебеденка, и Сван, хоть и сизый от ненависти, ногу убрал. Поединок предков священен. Усмехнувшись, Крах подхватил клевец. В гулкой тишине подошел к Урри сзади. Оружие повернул молотком — чтобы забить, как скотину. В глазах покраснело, и Эрлис дернулся с криком, но несколько рук удержали его, вцепившись в одежду. Где-то далеко заревела Орша. Клевец поднялся, блестя в свете факелов. Сейчас бы закрыть глаза, но под веки словно забили клинья — все видно. Как Урри из последних сил сжимает бесполезный шестопер, как на окровавленном молотке мерцает пламя, как ярлы застыли у стен. Как оголились в оскале зубы, как Крах занес руку, как закричал — и как вдруг схватился за сердце. Мгновение задержался, замер, кривясь от боли, — но и этого хватило. Со страшным ревом Урри ударил. Шестопер прошелся по ребрам, вспорол рубаху на груди, врезался в челюсть и швырнул Краха на землю. Подняться ворон уже не смог, хрипел и скреб дерево ногтями. — Убей! — раздались голоса отовсюду. — Убей! Урри поднялся, тяжело опираясь на шестопер, посмотрел из-под бровей… За дверью затопали шаги. Мальчик-рысь, лекарский посыльный, влетел в зал, неся на вытянутых руках черный ворох вороньих перьев, завернутый в шерстяной плащ. — Вот, — пролепетал он, бледный, будто мукой обсыпанный, — за колодцем нашел. Ярлы зароптали. Стало ясно, откуда у Краха такие корчи. — Что с ней? — Туунбак-Урс кивнул на мертвую птицу. — Лекарь Сохан говорит, сила выпита, до дна, — ответил мальчишка. В возросшем гомоне возмущенных ярлов он неуверенно сказал: — Но я… я… я у колодца тень видел! Эрлис заледенел. Если опознает — если имя назовет — им с Шонохом конец. Есть среди ярлов старые кабаньи друзья, за любое слово зубами схватятся, чтобы их под топор отправить. Туунбак-Урс нахмурился: — Кого ты видел? Человека? Мальчишка мотнул светлыми вихрами: — Нет, Великий, зверя. — Чьего? В наступившей тишине мальчишка все не решался. Переступал босыми ногами, поджимал губы, а глазами, большими рыжими честными глазами, стрелял на Эрлиса. Кое-кто еще перехватил этот взгляд. — Подумай, прежде чем перед всеми ярлами обречь кого-то на смерть, — подал голос Стай, делая шаг вперед из-за трона. Тихо говорил, а всем слышно. — Было ли у колодца темно? Мальчишка ненадолго задумался. — Было, господин. — Могла ли тень быть кустом? Ветром? Птицей, прилетевшей к колодцу? — Могла, — согласился мальчишка, но не сдался: — Но я… я же видел! Там были лапы, хвост и… — Еще вспомни, — мягко прервал Стай, — могут ли наши звери нападать друг на друга без человеческого приказа? Мелкий гаденыш наконец сдулся, опустил глаза. — Нет, господин. — То есть если хозяин зверя сидит сейчас среди нас, мог ли он отдать приказ своему зверю? — Нет, господин. — Ну вот теперь и скажи — глядя в глаза всем ярлам и Великому Белому Медведю — чьего зверя ты видел рядом с колодцем? Мальчишка шмыгнул носом. — Не знаю, господин, — сказал он, качая головой. -Наверное, ошибся. Туунбак-Урс указал на Краха. — Значит, и вправду всю силу высосал, — он презрительно дернул верхней губой. — Что же, предки за меня все решили. Отобрав зверя, обрекли на жизнь в болоте, смерти в поединке он теперь недостоин. Свяжите его, а потом отправьте ведьмам. Тамошним выпям неважно, чьи объедки подбирать, авось кто и позарится. Краха унесли — он, кажется, был без сознания. Эрлис осторожно выдохнул. Встретившись глазами со Стаем, кивнул в благодарность, но белая бестия лишь выгнула бровь, мол, знать не знаю, о чем ты. Вот ведь падла. Хороший будет ярл ярлов. Теперь пора впустить в зал лекарей и Оршу — Урри уже еле стоит. Эрлис сделал шаг к выходу, когда Туунбак-Урс заговорил снова: — Ты защитил мою честь, медвежий ярл. За это тебе моя благодарность. Говори, чего хочешь в награду. Урри обтер ладонью лицо. Голос его зазвучал хрипло, но твердо. — Есть у меня просьба, Великий. — Он встал увереннее, расправил плечи. — Прошу тебя издать указ, по которому девица, первая в приплоде, могла бы стать для клана ярлом. Эрлис застыл. Не веря своим ушам, повернулся. Зал зазудел, словно рой саранчи в пшенице. Ярлы вскочили с мест, потрясая кулаками и ругаясь, завизжали, закричали, затопали, — и только Туунбак-Урс молчал. Он подождал, а потом поднял руку, затыкая глупых жужжалок. — Дослушайте его, — сказал он и повернулся к Урри. — Говори. — Первенец — избранный предками, — сказал Урри, обращаясь теперь ко всем. — Почему? Потому что предкам виднее, кто станет для клана лучшим ярлом. Кто будет править сильно и справедливо, кто пожертвует всем ради своих людей и зверей. Ну и скажите, кто мы такие, чтобы ослушаться их воли, если первой они посылают девицу? Не их ли это прямое указание? Не потому ли мы льем сейчас кровь и слезы, что медальон на Крахе, а не на Роханне? Не потому ли не можем жить в мире, что гневаем предков уже сколько веков? Не пора ли прислушаться к совету великих? Вот теперь наступила тишина. Ярлы молчали, впервые, кажется, согласившись задуматься над мыслью всерьез. — Просьба не из простых, — протянул Туунбак-Урс, поводя бровями. — Но и разума в твоих словах не отнимешь. — Он шумно выдохнул, ударил кулаком по подлокотнику. — Что же, объявлю главный сбор, будем с Великой Белой Медведицей совет держать. Посмотрим, что из этого выйдет. Только это все позже. Сейчас — расходитесь отдыхать, раз уж рысий ярл нас в своем замке привечает. Завтра мир отпразднуем и договоры заключим, а сейчас уже почти утро, всем спать. И чтобы никаких стычек — ножей даже для мяса не доставать. Услышу, что кто-то срется, — он поднял могучий кулак, — по-медвежьи успокою. С этими словами он грузно поднялся. Опираясь на медведя, позволил Стаю поддержать себя под локоть и двинулся к выходу. Дальше поднялись ярлы, во дворе подали голоса звери, в зале поднялся шум и суета. Вокруг Урри уже суетились лекари, а следом прорвалась, несмотря на охрану, Орша. В общей суматохе никто и не заметил, как мягкой меховой лентой внутрь скользнул Шонох. Он шмыгнул под ногами и не увернулся лишь от одного сапога, пнувшего в бок, — ярла саламандров. Эрлис не обиделся. Чего на ходячего мертвеца обижаться? Пригладив спутанный мех, он взял Шоноха на руки и забился в тень. Сил не было у обоих, делились теплом без магии. Наконец все ушли, зал опустел. Орша села на задние лапы, позволяя Урри устроиться рядом, откинувшись спиной на мягкий живот. Лечение не требовало ни слов, ни движений, Орша лишь иногда проводила широким языком по затылку, вздыбливая волосы. Эрлис завороженно разглядывал мужа. Брызги солнца на щеках… бороду, медную с ржавчиной, — хорошо бы ее уже и подравнять… кустистые брови с торчащими вверх волосками… ухо в шрамах, в детстве пожеванное волчонком Вила… небольшой кудрявый шрам над глазом — это Медвар удочкой неудачно махнул… Знакомые, родные изъяны… Эрлис не мог оторваться. Но чем дольше смотрел, тем яснее знал: не простит. Он и сам бы не простил. И пусть душа у медведя в десять — в сто раз больше, такого предательства и ей не забыть. И не надо. Пора искупать грехи, а не выкручиваться. Сколько можно с чернотой этой ходить? Годами придавливала, теперь впервые дышать легко. Страшна правда, зато будто гниль с души срезал, рана зияет — и от боли этой спокойно, как перед казнью. Эрлис сидел, ожидая приговора. Орша грузно опустилась на землю, Урри открыл глаза и поднялся. Нет, не убьет. Прогонит, накажет, проклянет — но не убьет. Урри не такой, это Эрлис точно знал. И все же на мгновение — на пару вдохов — вдруг стало страшно. Руки задрожали, когда тяжелые сапоги бухали по полу. Холодный пот побежал по спине, когда огромная тень нависла, заслоняя свет факелов. Сердце заколотилось, когда ручищи схватили за ворот и вздернули на ноги. Глаза у Урри красные, больные. Чего в них больше — обиды или боли? — Тогда, на болоте… то, что сказал… — Урри подвигал челюстью, будто словами склеило, а потом поднял взгляд: — Наврал же ты там? Спасти меня хотел, прогнать, вот и наговорил ту гадость, так? Неправда это все? В груди резануло, как если бы Крах свой крюк под ребра загнал. Эрлис задохнулся от подступившей желчи. Свободы захотел? Правды? Искупления? Вот оно твое искупление: до конца жизни черноту свою жри. — Конечно… — шепнул он мягко и прижал ладони к жесткой поросли на щеках. — Конечно, наврал. Что же я — тварь бессердечная, так за любовь твою расплатиться? Сколько ты мне добра сделал, жизнь спас, надежду подарил, а я бы тебя гордости и радости лишил? Каким же гадом нужно быть, чтобы чести не знать. Наврал я тогда, клянусь. Верь мне… Он скользнул руками, чтоб обнять, но Урри отстранился. — Тогда иди, — он дернул подбородком в сторону двери. — Вил, небось, ждет. Он снова отошел к Орше, сел между передними лапами и отвернулся. Эрлис постоял, чувствуя, как пот подсыхает на висках, а от слез мутнеет взгляд, и захромал из зала. Рядом ковылял Шонох. Они долго бродили по темным коридорам, пока не ухватили помощницу лекарей. Девчонка тащила железное ведро, там в красной воде плавали бурые тряпки. — Волчий ярл и его муж? — потребовал Эрлис. — Последняя дверь, господин, — она указала вглубь коридора. — Лекарь там? — Нет, господин, вот только ушел. — Что сказал? Девчонка отвела глаза и поджала губы. Эрлис отдернул руку, отпуская. Пошел дальше. В комнате тьма, как у чудища в пасти, — только язык одной свечки трепещет у самой кровати. В этом скупом свете Медвара и не узнать. Веснушки поблекли, у губ залегли морщины, кудри свалялись в метелку. Кожа сине-глянцевая, как наледь на ночной речке, укутан от плеч до пояса в набухшие от крови повязки. Рядом, положив морду на бедро, сидел Лапа. С другой стороны сгорбился Вил — одной рукой держал за ладонь, другой гладил по волосам. Что-то шептал, голосом хриплым и чужим, и Эрлис остановился, прислушиваясь. — Вернись, Варушка… Без тебя — вечный вой… Без улыбки твоей, без заботы, без любви… — Вил склонился, целуя в лоб, а у самого с носа упала капля. — Вернись, родной, вернись… Как я без тебя? Ведь он мне каждый день душу рвет, ты один лечишь… Коготь, что до сих пор висел между ребер, провернулся, разрезая теперь по новой. По венам знакомо побежал яд. Эрлис отшатнулся, отступил, скрылся в тени и захромал прочь. На башню. В холод. Там ему и место. Один — ни семьи, ни клана. Никому не нужен, вон даже Шонох подниматься следом не хочет. Да и пусть. Кости морозить лучше в одиночку — привык. Взобравшись по крутым ступеням, он распахнул дверь, вдохнул льдисто-колкого ветра — и замер. Голова опять закружилась. Рука привычно потянулась за порцией отрезвляющей боли — к шее, где висел кабаний медальон. Металл обжег пальцы холодом, Эрлис глянул — и ужаснулся: кабан ухмылялся. Скалилась волосатая рожа, щерились узкие глазенки, тянулись в улыбке жирные губы. Острые клыки блестели его кровью — и не только сейчас. Так ведь и не просыхали с того самого дня, как на его глазах зарезали братьев, разодрали сестру, людей и лисов пожгли вместе с домами. Вот тогда кабан клыки свои в душу вонзил — и так до сих пор и терзает. Тварь ты, свиное рыло, грязная скотина! Что ж ты думаешь, я тебе всю жизнь издеваться надо мной позволю?! Да пошел ты!.. Со звериным рыком Эрлис сорвал с шеи медальон, замахнулся и швырнул со стены. «Плюх!» — вот и все, что ответил кабан, погружаясь в мутные воды охранного рва. Выдох-всхлип — но это от мороза. И щиплет в глазах от ветра. Воздух никак не втолкнуть в легкие. Холодно здесь на верхотуре, гадко, того и гляди хвост застудишь. Эрлис еще постоял, вглядываясь в тонкую розовую нитку на горизонте, а потом сделал шаг назад. Прикрыл дверь и стал спускаться в тепло. Поймав нового посыльного, наказал передать просьбу Урри, а сам пошел обратно к Вилу. Теперь не сомневаясь шагнул в комнату. Сел рядом, поцеловал Медвара в горящий лоб, а потом положил руку Вилу на плечо. — Он вернется, слышишь? — сказал, заглядывая в глаза. — Не бросит. Ведьминское зелье сильнее саламандрового огня, только верь. За дверями раздались шаги, вскоре в проходе показался Урри. Он постоял, глядя на них и будто размышляя уйти, но когда Эрлис протянул руку, вошел. Сел, склонившись над Медваром. Эрлис и его взял за плечо. — Мы теперь один клан. Одна семья. Вместе в упряжке. — Он посмотрел на одного, на другого, сжал им загривки. — И на тронах, и в бою, и в постели — вместе. Ты и ты, — он зыркнул на них исподлобья, — и я, и Медвежонок. Ясно? Столько в его голосе было яростной силы, что оба услышали. Прислушались. Первым кивнул Вил, положил руку ему на плечо. Вторым тряханул головой Урри — и замкнул объятие. Они смотрели друг на друга, и по глазам было видно, все боятся одного. — Медвежонок проснется и будет с нами, вот увидите, — сказал Эрлис твердо. Хоть по правде, сам не был уверен — до того момента, как из-под их объятия раздалось хриплое: — Я… не медв… жонок! Когда Эрлис в последний раз смеялся? Кажется, пора новый отсчет начинать.

***

В комнате густо пахло белым медведем. Барс фыркал и прижимал уши, ворон дергано переставлял лапы, куница выгибала спину и топорщила хвост — звери нервничали в такой близости с белым гигантом. Даже Ирбису было не по себе. Он осторожно открыл дверь, ведя за руку оробевшего Гора. Махнул и Рейвену, но тот остался у дверей, охраняя. Рыси, конечно, отдали Великому лучшие хоромы. Ковер мягкий, лавки с подушками, на столе — вино и сыр. У дальней стены — тяжелый полог, отделяющий внутренние покои, оттуда не шло ни звука, но почему-то чувствовалось, что там не спят. Ирбис остановился, ожидая. Ладонь Гора в его руке дрожала. Вот темная ткань дернулась, и к ним навстречу вышагнул Стай. Невозможно светлый на фоне ночи и еще более иномирный, чем обычно. Первым к нему кинулся Гор, и они долго стояли, обнявшись, и тихо переговаривались. Вернее Стай говорил, а Гор кивал, тыкаясь носом в щеку. Ирбис не мешал, у них было, о чем пошептаться. Долго секретничали, о чем — непонятно, только «все будет хорошо» и разобрать. Напоследок они прижались губами, ласково, утешающе, а потом уселись на мягкую лавку. Стай позвал, и Ирбис опустился рядом. Взял бледную руку в свою — пальцы даже не сомкнул, чтобы синяков ненароком не наставить. Странно как-то было. Стай все тот же — а вроде и другой, только Ирбис никак не мог объяснить себе, в чем. — Выходит, — сказал он, следя пальцем линии на узкой ладони, — ты наш будущий Великий Белый Медведь? Улыбка у Стая смущенная, но в глазах блестит гордость. — Выходит, что так… Пальцы длинные, костяшки острые, на предплечье — белесый пушок. Ирбис легко погладил. — Как же это получилось? Стай бросил взгляд на Гора. — Куний ярл нам не отец. Наш отец — Аарон-Урс, сын Великого. С нашей матерью-куницей они встретились, когда армия белых медведей шла биться с тиграми. Как и где столкнулись, уже не узнать. Ясно только, что виделись тайно, без разрешения предков. Отец подарил ей семейное кольцо — надо думать, хотел жениться сразу после боя, только вернуться с той войны ему было уже не суждено. А мать предназначили стать родилицей куньего ярла, и она промолчала — чтобы скрыть позор и дать нам семью. Надеялась, что оба окажемся куницами — сбылось лишь наполовину. — Как это? — удивился Ирбис, оглядываясь на белого гибкого зверька на спинке кресла. — Есть ведь у тебя зверь. Стай замялся, поглядел виновато. — Куница при рождении меня не признала. Я полжизни провел в погребе, приручая дикого зверя, чтобы на болото не отдали. Про отца я ничего не знал — мать даже на смертном одре не призналась, только отдала на память кольцо, — он погладил Ирбису пальцы: — То самое, что я подарил тебе на свадьбу — как приданое. Ирбис задумчиво оглядел серебряный обруч с небольшим лунным камнем. Как же это бедный Стай всю жизнь без клана? Каково это — совсем одному? Даже подъярл, когда уезжает к мужу, берет с собой зверя и через него чувствует единство — с предками, с семьей, с кланом. А жить без силы… Как выжил? Как ум и доброту сохранил? Как от жизни не отказался? Ирбису такое не постичь — пусть старшие барсы погибли, но младшие братья и сестры всегда рядом были. Такое, пожалуй, только Эрлису, медвежьему подъярлу, понять, он ведь весь клан потерял. Да и то — зверь-то при нем. А бедный Стай… — То есть если бы тебя тогда медведице показали, она бы признала? — Он замолчал, а потом спохватился: — Погоди, а если сейчас… — Уже, — засмеялся Стай и ласково позвал: — Микша! За пологом, отделяющим внутренние покои, завозились, засопели, из-под тяжелой ткани показался крупный черный нос, а следом — остальная меховая тушка. Белый медвежонок — размером уже с хорошую собаку — неуклюже прошлепал по полу, встал перед Стаем на задние лапы и заурчал, явно напрашиваясь на ласку. Его желание было незамедлительно исполнено: Стай подхватил под пушистую задницу, водрузил себе на колени, и некоторое время они сидели, соприкасаясь лбами. Когда Стай отстранился, на его ресницах каплями росы дрожали слезы. — Никогда и не знал, каково это — силой делиться, единым целым быть… Думал, ну что в истинном звере может быть такого? А теперь знаю. Для вас это обычное дело, а для меня… — Он улыбнулся, когда медвежонок, почувствовав его волнение, ткнулся носом в щеку. Все еще принимая силу, он подставил Ирбису руку: — Вот, попробуй, сожми! Ирбис осторожно взял в кольцо хрупкое запястье. — Да не бойся, — потребовал Стай, — сильнее! Ирбис послушался — и охнул. Колдовство, не иначе. Там, где раньше расплылись бы бордовые гематомы, сейчас остались лишь розоватые пятна. Да-да, вот как Стай поменялся. Чуялось, что он больше не травинка, а тонкий железный прут. Будто раньше только духом был силен, а сейчас и телом окреп. Медвежонок, ворча, плюхнулся на пол. Забрался под лавку, а вылез волоча в пасти замусоленную тряпичную игрушку, и принялся забавляться. Остальные звери смотрели, как он сражается, отдирая у видавшего виды тигра то одну лапу, то другую, и пытались сохранять серьезность. И все же когда тряпка, отлетев, приземлилась рядом с барсом, он не выдержал, пнул ее лапой. Куницы кинулись ловить наравне с медвежонком. — Откуда же все вскрылось? — спросил Ирбис, рассеянно глядя, как теперь все четверо включились в медвежью игру, поддевая игрушку носом и швыряя по комнате. — Благодаря тебе, — сказал Стай. — Великий знал, что сын погиб без семейного кольца — а значит, подарил его тому, с кем хотел связать жизнь. Обо мне он тоже в свое время услышал — и удивился, ведь несколько веков назад среди белых медведей и вправду рождались такие, как я. А когда ты приехал просить помощи с моим кольцом на пальце — он обо всем догадался. Только уверен не был, хотел сперва убедиться. Ирбис ударил себя в расстройстве по ляжкам: — Старый дундук! Он что, по-человечески объяснить не мог? — Так ты же не выслушал! Пердуном при всех обозвал — что ему было, уговоры с тобой разводить? Вы ж оба бараны. — Стай понизил голос: — А Великий еще и старый баран. У него после твоих криков сердце прихватило, уж не до колец было. Провалялся без памяти до самой битвы, только на моих глазах и очнулся — и сразу на подмогу бросился. Ирбис обтер лицо. Да, нехорошо получилось. — Моя, значит, вина, — сказал он, — прости… Стай покачал головой. Положил ладони на плечи, подался вперед, глядя своими глазами-перламутрами. — Да если б ты меня тогда не взял, с Гором разлучил, кто знает, сколько бы я прожил, пока совсем не истаял, — он прервался, сглатывая чувства, а потом прижался. Ирбис обнял в ответ. Погладил ладонями спину, вдохнул аромат с макушки — новый, юно-медвежий — и хотел было чмокнуть в лоб, но Стай поднял голову, подставляя губы. Прильнул крепко-крепко. Расцеловал щеки, нос, веки — Ирбис сидел под лаской, тихонько улыбаясь, пока не открыл глаза и не встретил серьезный взгляд. Стай погладил по волосам и спросил: — Отпустишь? Ирбис фыркнул, кивая на полог во внутренние покои: — Как будто меня спросят… Стай не поддался, не сменил взгляда. Только спросил еще раз: — Отпустишь? В горле закололо, рыбьей костью застряло, слова не сразу и нашлись. Ирбис погладил молочную прядь, заправил ее за прозрачное ухо. — Отпущу. И вдруг такая тоска в грудь ударила, что эхом по всему телу прошлась. Стало ясно — не одного мужа он сейчас теряет. Обоих. — Ты что же, — спросил он, поворачиваясь к Гору, — за ним пойдешь? Гор нахмурился, нахохлился, поглядел оскорбленным воробьем. — Я твой муж, — сказал он твердо. — Твой подъярл. До последней капли силы с тобой клялся быть. Тебе сейчас много помощи нужно, на новом месте хозяйство новое создавать — и охота, и пашня, и торговля, и строительство. Тебе одному не справиться, а меня всю жизнь учили, я все-все умею! Так горячо говорил, будто прогоняли его. Ирбис обнял, успокаивая, но все же спросил: — А как же он? Гор притих в его объятиях, усмехнулся. — Да кто ж его теперь обидит? От громкого «крра-крр!» все посмотрели вверх. Ворон Рейвена сидел на потолочной балке, зажав игрушку в лапе и кричал — а барс, медвежонок и куницы ждали внизу, задрав головы. Вот черные крылья раскрылись, ворон сделал круг над залом и разжал лапу, швыряя игрушку к дальней стене — четыре зверя бросились туда, путаясь в собственных лапах. В следующий момент у полога зарычали, завыли, закаркали — и вдруг все стихло. В проходе, положив руку на голову своего медведя, стоял Туунбак-Урс. Без медальона и мехового плаща, босиком и в простой белой рубахе, он все равно смотрелся великим. Пусть и очень — очень — древним. Стай заторопился, подхватил его под локоть, усадил в мягкое кресло. Рядом устроился гигантский белый медведь, с высоты роста и важности глядя на разбушевавшихся зверей, как на беспутную детвору. Туунбак-Урс принял из рук Стая кубок — и Ирбис только сейчас учуял мяту и зверобой. Не вино там, а лечебный травяной настой. — Завтра приказ о земле для твоего клана приготовлю, — сказал Туунбак-Урс, вытирая усы. — Ты уж не кочевряжься. Со спасибом прими. Ирбис опустил голову. — Приму. — И брак ваш расторгнуть тоже не противься. Это согласие тяжелее далось. И все же Ирбис выдавил: — Не буду. — И от подарков рожу не криви. — Подарков? — Приданое Гора, — объяснил Туунбак-Урс. — Не белый медведь, а все же кровь моя. Ирбис сглотнул «не нужны мне твои подачки» — ясно же было, что это лишь повод. — За что? — спросил он вместо едкости. — За то, что наследника мне сохранил, внука спас. — Он взял Стая за ладонь, прижал пальцы к губам. — А заодно и меня. Я уж думал, все, пора моя пришла к предкам отправиться — а услышал его голос, почуял родное рядом — и понял, рано еще. Есть ради кого задержаться. Есть ради кого вам, идиотам, задницы надрать. — Он допил до дна свое лекарство и повернулся к Стаю. — Долго не сиди с ними, спать отправляйся. Завтра рано подниму, будем тренировать вас с Микшей чувствовать силу друг друга. Стай вспыхнул: — Да, Великий! — но под недовольным взглядом смутился и исправился: — Дедушка… Игрушка пролетела мимо них, описала дугу вокруг Туунбак-Урса и шлепнулась белому медведю ровнехонько в нос. Все звери прижали уши. Белый гигант брезгливо поглядел на обслюнявленную тряпку и рыкнул. Шумно вытолкнул ноздрями воздух, мотнул головой и грозно дернул ушами. А потом вдруг подхватил тигра зубами и метнул в дальний угол. Звери с визгом бросились вдогонку.