Табуреточка

      

Метель! Метель! И как это вдруг! Как неожиданно!

      

Д. Григорович «Гуттаперчевый мальчик»

      

1.

      Неснежная зима выдалась… Все так думали. Половину января морось вперемешку с мерзкой гололедицей были. Хоть ночуй у травмпукта. А потом ничего, «распогодилось». Небо посветлело, вылиняло, выцвело и повалили белые хлопья. Сугробы за ночь выросли. Шапки, белые, мокрые, накрыли обнажённые деревья. Разумеется, не обошлось без пробок на дороге. Но Саша на метро добирался. Так что успел ко времени. Даже на пятнадцать минут раньше пришёл. Из вежливости долго у подъезда топтался, прокручивая в голове картину знакомства. В мозгу засела одна длинная приветственная фраза. А мыслей как-то не было совсем. Только шум в ушах от гулко бьющегося сердца. Саша подумал, что со стороны выглядит нелепо и даже смешно. Впрочем, над Яриком тоже тихонько посмеивались, за глаза называя Мисс Бильман. Посмеивались, потому что опасались; чувствовали, что у гибкой Мисс Бильман внутри не позвоночник, а стальной стержень. И лишь Саша, остряк и «тонкий ценитель чёрного юмора», почему-то довольно сдержанно отзывался об этом белобрысом парнишке с длинным носом и стрижкой под горшок. Возможно, ревновал. Гуттаперчевый мальчик был любимчиком тренера. Юлий Алексеевич в Ярославе души не чаял. Видел большой потенциал, даже квартиру оплачивал.       Ярослав плохо ориентировался в городе, часто подходил к Саше, коренному петербуржцу, чтобы узнать, как быстрее добраться до вокзала, или где найти дешёвый магазин одежды. Саша, если был в настроении, обычно всё старательно разъяснял. Это тешило его эго. Несильно, конечно, но в такие моменты он чувствовал себя ужасно важным. Ещё бы, что может знать о «культурной столице» школьник из провинции? Откуда он там приехал, точнее примчался на крыльях любви к фигурному катанию? Из Вологды? Воронежа? Волгограда? Саша особенно не интересовался. Но про себя отмечал то, как Ярослав странно, но вместе с тем забавно строил предложения. С каким-то подвывертом он это делал, что ли? Ещё словечки непонятные постоянно использовал. То мама ему баташки передаст, то он утирку какую-то непонятную найти не может, то спортачами ловкими хвастается. Чудной, в общем. Вроде по-русски говорит, а вроде чёрт знает, что он там имел ввиду.       Юлий Алексеевич, кстати, хоть и старался не показывать, но всё-таки жутко умилялся этому провинциальному колориту. На его суровом лице, когда на льду показывался Ярик, тут же появлялась практически несвойственная ему гримаса одобрения.       Сашу же после седьмого места в Японии Юлий Алексеевич будто бы и не замечал. Смотрел сквозь, отделывался односложными фразами. Саша понимал, что виноват. Что нужно было послушать тренера и не включать кондиционер после той злосчастной тренировки, но… чего уж теперь. Он проиграл. Он подвёл. Он не оправдал надежд. Он — педагогическая неудача.       И Саша сделал то, что должен был. Он ушёл. Несмотря на угрозы президента Федерации: «Попробуешь — больше не выиграешь ни одного соревнования».       Однако Саша уже принял, как ему казалось, единственно правильное решение. И вот теперь он стоял у дверей незнакомой квартиры в Москве и, как робкая семиклассница, переминался с ноги на ногу, мучительно ожидая, когда же ему наконец откроют. Может, не следовало рубить с плеча? Впрочем, поздно жалеть. Мосты сожжены. Теперь Мисс Бильман будет, где развернуться.       Саша повторно нажал на кнопку звонка. Нервно выдохнул. В голове внезапно всплыла последняя встреча с Ярославом. Ярослав ничего не знал о грядущих переменах. Как обычно улыбнулся в раздевалке, аки Джоконда, и выдал что-то наподобие: «О, Вешкин! Я тебя не угадал!» Ещё гэкнул так смачно…       Скрип плохо смазанных железных петель больно резанул по ушам. Тамара Георгиевна, грузная женщина с тяжёлым взглядом, встретила Сашу в свитере и старых трениках. Всем своим видом она показывала, что запланированный приезд внеочередного кандидата в ученики для неё всего лишь ни к чему не обязывающая рядовая встреча, и ей по большому счёту безразлично, как долго он добирался. Она вольна сказать «нет» и выпроводить его из квартиры. А заодно и из фигурного катания. Вот только… Вот только бывают в нашей жизни встречи, когда, один раз увидев человека, мы понимаем (не умом, на уровне подсознания, наверное), что это надолго.       Тамара Георгиевна помнила каждого своего ученика. И всегда могла вырвать из сердца любого. Но когда Саша показался на пороге, она почувствовала, что от этого так просто не отделаешься. Ночевать на коврике будет. А добьётся своего. И занозы оставит в душе. Как пить дать. Сиди потом, латай раны ржавой иглой. Ржавой, потому что давно боль обид и разочарований осталась в далёком детстве. Проще жить, не питая иллюзий. Нет людей. Есть материал. И с ним надо работать.       Выдержав мхатовскую паузу, Тамара Георгиевна поправила длинным ногтем сползшие на нос очки и сказала:       — А, Табуреточка! Ну, чего застыл, как памятник Ришельё? Проходи.       «Ришельё» она произнесла в нос. Заметив, что парнишка стушевался, нахмурилась:       –Да проходи ты! Не разувайся. У нас отопление отключили, поломка какая-то… Неделю мучаемся. Сплю под тремя одеялами.       Саша не нашёлся, что ответить, а потому молча кивнул. Боялся ляпнуть лишнее. Эту «живую легенду» до сегодняшнего момента он видел только издалека, а потому был… несколько озадачен? Ведь Тамара Георгиевна всегда одевалась так, словно только что вернулась со светской вечеринки. И шуба. В его сознании Тамара Георгиевна буквально срослась с нею. С языка язвительного от волнения Саши едва не сорвалось: «А где же соболя?» Тамара Георгиевна заметила, что парень открыл рот, по всей видимости, намереваясь промямлить очередную глупость.       — Ну, чего ещё? Какие вопросы?       Саша замер. Пришлось выкручиваться.       — Я, если у Вас остановлюсь, точно не помешаю?..       — Да точно, точно!       Тамара Георгиевна тяжело вздохнула. Она знала себе цену, но, чувствуя волнение гостя, решила разрядить обстановку. Отвела на кухню. Сначала еда. Потом «собеседование».       — У окна не садись! Наслышана я о твоих подвигах в Токио. И да, ты руки мыл? Понятно, не мыл. Давай, топай в ванную. Я пока всё разогрею.       Саша освободил «неугодный» стул и покорно поплёлся в указанном направлении. Тамара Георгиевна усмехнулась. Табуреточка… Даже не так изначально. «Летающая табуретка», во! Интересно, кто ему дал эту кличку? Обидная. Но чертовски точная!.. О, вернулся. Мама дорогая, будто на расстрел привели.       Тамара Георгиевна вручила Саше начищенные до блеска вилку, ложку и нож.       — Ну, Афанасий Никитин, вот тебе первое, второе, третье и компот. Приятного аппетита.       Есть в присутствии незнакомых людей всегда неловко. Саша поначалу ужасно стеснялся. Но, как известно, голод — не тётка. Постепенно скромность уступила место первичным потребностям. Тамара Георгиевна, наблюдая за тем, как Саша уплетает суп, довольно кивнула, согласившись с чужими замечаниями о технике паренька. Ну деревяшка же, ей-богу! Прыгать прыгает, а чего прыгает, зачем прыгает? Непонятно. Бестолковый. Способности есть. А ума… А ума палата! Это ж надо было додуматься бросить тренера и уйти… К кому? Она ведь ещё ничего не решила.       Женщина поднялась из кресла, подошла к плите, поставила чайник и мельком снова взглянула на парнишку. Саша. Са-шень-ка. Ууух… Хомячок! Щёчки у него… вылитый бассет-хаунд! Хо-мя-чок! Хомячит… Ничего, ничего, пусть поест. В последний раз. Дальше точно на диету посадить придётся. Красота требует жертв. А спорт — жертвоприношений!       Саша. Са-шень-ка. Ворвался в её жизнь, как метель. Принёс в холодный дом холодный воздух. Ишь ты, Снежная королева! Снежная королева… А это, кстати, неплохая идея для номера. Надо запомнить. В будущем, быть может, пригодится.       

***

      Спал двадцать два часа… Тамара Георгиевна никогда такого не видела. Нет, это не хомяк… Это сурок! Будто бы у неё времени много! Впрочем, она сама его решила не будить. Да и вообще, раз уж согласилась с этим олухом работать, надо идти до победного конца. Ещё успеют поругаться. Бо-о-оже ж ты мой! Явился. Коньки новые, кажется, надел. Или старые «Лаской» постирал. Щёки горят. Пятна красные по коже ползают. Понятно. Переживает.       — Саш, да ты не волнуйся. Если криво, косо что-то получаться будет, исправим. Сделаем мы из тебя… царское ложе, не переживай. Давай, беговыми. Туда-сюда. Два круга в одну, два в другую.       Саша впал в ступор. Какими беговыми? Перебежками, что ли? Беговыми… Это у парников беговые! Нужно уточнить, а то мало ли… Волнение достигло своего апогея, бардовый Саша, втянув шею, вкрадчиво поинтересовался:       — Тамара Георгиевна, беговыми — это в смысле перебежками?       — Перебежками? — Женщина цокнула языком и, убрав нитку с рукава вязанной кофты, выдала любимую заготовку: — Мелкими перебежками ты пойдёшь на*** отсюда! А теперь беговые!       Столь исчерпывающий комментарий придал уверенности. Надо же, тётка-то с юмором! «Поладим, точно поладим!» — решил Саша.       Лишь бы опять нога не подвела. Так не вовремя всегда эта боль дурацкая приходит.       

2.

      Сон, еда, тренировки. Флипы, тулупы, сальховы. Синяки, ушибы, царапины. Каждый день одно и то же. Как говорит мама: «Криминальная сводка с элементами балета!» И никакой возможности разнообразить эту рутину. Потому что некогда. Потому что подготовка к соревнованиям. Хочется общаться. Так не хватает простого человеческого по-го-во-рить. Может, собаку завести? Тамара Георгиевна не разрешит. Нет, настоящие герои идут в обход, вот только подобные вольности грозят печальными последствиями. Женщины в гневе страшны.       Саша сидел в старом ПАЗике и со скучающим видом наблюдал за унылым пейзажем, проплывающим за окном. Оттепель… Незнакомая дорога. Прохлопал свою маршрутку — запрыгнул в первый попавшийся автобус. И вот теперь полная неизвестность. Что за район? Вопрос риторический. Какие-то трущобы. А ещё чёрные ветви, эстетично раскорячившиеся на фоне серого неба. Заснять бы это. Желательно на плёночный фотик. Вот оно, олицетворение русской тоски.       Тоска. Тоска, тоска, всепоглощающая тоска. И почему он забыл плеер? Мог бы сейчас какую-нибудь книгу слушать. Остановился на самом интересном месте в «Двенадцати стульях». Вроде бы наизусть экранизацию с Мироновым знает, а всё равно интересно. И голоса у актёров озвучивания такие приятные. Не как у этих певцов с «Ретро FM». Все водители общественного транспорта обладают атрофированным слухом и воображением рыбы-капли? Саша нахмурился. Не справился. Он опять не справился. Гуттаперчевый мальчик снова заставил неулыбчивого тренера улыбаться. Чёрт бы их подрал!       Сквозь неразборчивое шипение радио прорывается хрипловатый баритон:       Я ждал это время, и вот это время пришло.       Те, кто молчал перестали молчать.       Те, кому нечего ждать, садятся в седло.       Их не догнать, уже не догнать.       Саша прислушался. Что-то знакомое. «Кино»? Точно «Кино».       Их не догнать. Уже не догнать.       Неужели ему отведена роль тени? Что ж, быть может, стоит смириться? Чемпионат Европы он уже выиграл. Ярик пока только призёр всероссийского уровня. Надолго ли? К Олимпиаде точно сильнее станет…       Нет, с таким настроем даже дошкольника не одолеть! Нужно работать. Работать, чтобы нанести удар в самый неожиданный момент. Удача улыбается всем. Хотя бы раз в жизни. В конце концов, этот год не был потрачен впустую.       — Чемпионат мира точно выиграю… — подумал Саша и даже не заметил, как озвучил потаённую мысль вслух.       

***

      Лепи, что хочешь. Костюм с блёстками? Да пожалуйста! Соревнования чуть ли не каждую неделю? Легко! Золото, а не ученик. Послушный, но вместе с этим упрямый. Упрямый. Не упёртый. Идеальный оксюморон. Главное, чтобы опять нога не заболела. Вроде бы уже и рентген делали, и в храме свечку ставили. Всё равно судорога (или что у него там?) возвращается.       Тамара Георгиевна, ни на секунду не отводя взгляда от катка, пристально следила за каждым движением Саши. Летающая табуретка… Летающая табуретка парила над синим зеркалом, вырезая лезвиями коньков причудливый узор на гладкой холодной поверхности. Не мисс Бильман, нет. Однако… талант, способный противостоять гению, в этом человеке есть.       — Давай, давай, боец, не расслабляйся! Сделаем из тебя царское ложе, — вдруг крикнула Тамара Георгиевна, поправив ворот тяжёлой шубы, и по-мальчишески весело улыбнулась. — Сделаем!       Саша важно кивнул головой. Какая цаца! Снежная королева. Скулы, стать… Возмужал. Изменился. Не прошли тренировки даром. Как бы номер назвать? Может, «Кай»? Тамару Георгиевну не отпускала сказка Андерсена. Хотелось сделать что-то красивое, с размахом! Без лишнего пафоса. Личную историю показать. Хотелось… хотелось душу вложить в этот номер. Наверное, в номер. Муж постоянно шутит, мол, завела ребёнка на стороне. Ладно бы любовника, а тут сразу трудный подросток в качестве сына. Глупые сравнения. На грани фола. Но это так… Правда глаза колет. Что-то болезненно-нежное зародилось в душе. Первые занозы, скорее всего, появились.       — Освоишь дорожку шагов и считай, что первое место на Чемпионате Мира у тебя в кармане. Там-то Федерация не подгадит…       — Понял, принял!       Известный литературный критик однажды в советах начинающим авторам заметил, что шероховатости слога нужно маскировать отдачей. Читателей подкупает искренность. (Искренность, впрочем, всех подкупает). Саша упускает детали, уделяет много внимания сложным элементам. Прыгает, прыгает, прыгает… Но забывает «играть лицом», забывает, что связующие элементы — это работа на образ. А у него нет образа. Он пока только улыбается. Да глазами хлопает. Вот весь артистизм. Потому и «летающая табуретка»! Впрочем, сдвиги есть. Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Теперь главное –не упустить момент. А то у некоторых бешенный потенциал часто голос разума заглушает. Руки так и чешутся затрещину отвесить! Юлик, конечно, та ещё сволочь, однако понять, почему у него с Сашей отношения испортились, можно. С такими-то характерами у обоих!       Тамара Георгиевна ухмыльнулась. Юлик, Юлик… Вечно на ножах. Вдруг вспомнилась «встреча на Эльбе» — несколько коротких реплик на сборах. Задела за живое. Показала, что не рассмотрел, что недоработал.       — Извини, не хотела.       — Понимаю.       — Он сам.       — Он сам. Он всё время… сам.       

***

      Возмутительно! Это просто… Слов нет! Когда он теперь спать будет? Дайте-ка подумать. Хм… Никогда, наверное! Двадцать лет почти, а ведёт себя как ребёнок! Может, соску ему подарить на юбилей? Или пинетки? Собаку он купил! Самостоя-а-а-ательный! Творог от творожной массы в продуктовом отличить не в состоянии, цветную капусту и брокколи путает, а вот на псину деньги спустить как-то всё ж таки умудрился! И ладно бы на хорошую псину! Добротную такую, крупную, солидную… Так нет же! Такса! Он взял таксу!       — Шелли, значит, — нервно постукивая пальцами по плечу, произнесла Тамара Георгиевна и бросила неодобрительный взгляд на щенка.       — В честь Мэри Шелли назвал, — потупившись, пробормотал Саша. Радостно носящаяся по всей квартире Шелли подбежала к хозяину и лизнула ладонь. — Я «Франкенштейна» прочитал… послушал, то есть, мне понравилось очень. Хорошая книга.       — Хорошая, хорошая. Не сомневаюсь. — Тамара Георгиевна расстегнула куртку. Душно что-то. — Ладно… Тут я виновата. Пообещала ведь найти тебе четвероногого друга, если все четверные сделаешь и галочку получишь. Теперь всегда буду слово держать. Особенно, если ты с просьбами полезешь! Но учти, режим остаётся прежний. Хоть на катке выгуливай эту колбасу с ушами!       Ой, посмотрите! Расцвёл. Как майская роза. Улыбка-а-а… на затылке заканчивается! Он так золоту на Чемпионате Европы не радовался! И сдались ему тогда остальные соревнования? Оформить его в зоомагазин продавцом и амба! А что? У мужа знакомых, пожалуй, только что в администрации президента нет. Да и то наверняка утверждать нельзя.       — Завтра жду, как обычно. Чемпионат не за горами. А ты в няньки к псине нанялся.       Сказав это, Тамара Георгиевна ушла.       Да, размякла, раскисла. Стала потакать. Ни разу в жизни себе не позволяла такого. Ни с девочками, ни с пацанами, ни с одиночниками, ни с парниками. Ко всем относилась одинаково. Всех держала в ежовых рукавицах. Никаких поблажек на пути к цели! Работа, работа и ещё раз работа! Труд сделал из обезьяны человека, а из хоккеиста фигуриста. Но… она не справляется. Не с ним. С собой. Уступки, уступки, бесконечные уступки. Целая вереница. Пока результаты есть. И результаты неплохие. Да что уж там, отличные результаты! Но где-то между рёбер прочно засело предчувствие беды.       Видимость, что всё в порядке, сохраняется. Саша смеётся. Саша «активничает» и болтает без умолку на сборах. Но глаза… Не такие, как у Ярика. У Ярика сталь. А у Саши. У Саши ледок подтаявший. Серенький такой. Хрупкий. Вот-вот надломится.       Тамара Георгиевна понимает, что боится. Она выходит из подъезда встревоженная. Достаёт зажигалку и закуривает. Смутные сомнения терзают её. На Чемпионате Мира первое место они займут. Как пить дать займут! А вот что дальше? Вопрос. Большой вопрос. Нужно действовать решительно, раз однозначный ответ дать не получается.       Кажется, пора звонить Рудольфу.       

3.

      Он сразу не понравился Саше. На подобных чудиках не заостряешь внимание, здороваешься с ними на лестничной клетке, иногда перебрасываешься парой фраз в лифте. Сосед, с которым можно поговорить о погоде и курсе валют. С виду приличный человек… а потом из сводки новостей узнаёшь, что этот тип женщин в тёмных подворотнях потрошил ржавым гвоздём.       Во внешности Рудольфа было что-то отталкивающее. Невзрачный, но опасный. Серый кардинал. Без лица, но с амбициями. И… «острый» какой-то весь. Подбородок, плечи, руки — всё угловатое словно. Рудольф показался Саше неприятным и очень подозрительным. Ещё голос замогильный… Саше не хотелось смотреть на этого человека, но блестящие чёрные глаза с влажной поволокой постоянно требовали зрительного контакта.       — Я… я не могу. Я устал.       — Можешь! Можешь. Всё пройдёт, Александр. И это тоже. Не одному тебе тяжело. Тяжело всем. У меня Горлик в полуобморочном состоянии программу откатал и ничег… Злишься?       — Нет…       — Нет?       — Нет!       — А желваки тогда чего заиграли? Александр, ты не думай, будто я твои проблемы обесцениваю. Просто я уверен, что ты справишься. Давай! Тебе нужно переступить через себя. После этого станет легче.       И Саша слушался. Переступал через себя. Но легче не становилось. Он справлялся. Но какой-то непомерный груз на плечах давил на него тяжестью целого мира. А Рудольф кивал и делал очередную запись в чёрный гроссбух.       — Этот талмуд Вы мне вместо надгробия поставите, Тамара Георгиевна, — как-то раз пошутил Саша и улыбнулся так, что у Тамары Георгиевны сердце упало.       

***

      Думаю, у каждого из нас в определённый момент жизни было желание разнести к чертям собачьим комнату. Как в фильме. Выкинуть телевизор в окно, смести на пол подвернувшуюся под горячую руку посуду, раскурочить мебель, швырнуть подушкой в стену так, чтобы перья разлетелись по всей квартире.       — Что у Вас там происходит?! Немедленно откройте! Александр? Я с Вами разговариваю!       — Да от******** вы все от меня!       Обессилевший Саша лежал на полу разгромленного гостиничного номера и тяжело дышал. Грудь его часто-часто вздымалась. Куча обломков и прочего мусора… Кажется, придётся выложить кругленькую сумму хозяевам этого клоповника. Парень повернулся на бок и посмотрел на дешёвую репродукцию Моне. Картина лежала отдельно от развалившейся рамы. Барахло!       Выпить бы сейчас. Да только бутылка с вискарём разбилась. Точнее Саша её разбил, когда ногой лягнул столик. Тамара Георгиевна будет недовольна. Рудольф… опять начнёт читать нотации. «Вашу бы энергию да в нужное русло! На погром Вам ресурсов хватило, молодой человек…» Бла-бла-бла… Изо дня в день. Бла-бла-бла. Назойливое и монотонное. Иногда Саше казалось, что Рудольф прочно обосновался в его голове.       В антресоль полетел стакан.       Тварь! Гнида в сером костюме! Саша непроизвольно сжал ладони в кулаки. Сбитые костяшки пальцев тут же дали о себе знать. Больно… Опять больно. Ничего. Он привык. По крайней мере, бедро не даёт о себе знать. И на том спасибо.       Рудольф… Сука! Сколько можно издеваться? Тамара Георгиевна думала, что её слёзы никто не заметит. Как же! Плачет, жалеет, но не перечит. Не перечит! Она! Когда такое было? Может, слухи об этом уроде правдивы? Может, он и впрямь экстрасенс? Ну… или гипнотизёр?       Сука! Сука! Сука!       Саша поднялся на ноги. Ещё не конец. Ещё не всё! Хочет тренироваться до победного конца? Хочет приводить в пример других спортсменов? Вспоминать притчи Соломона? Да пусть хоть всю Библию процитирует на иврите! Удачи, п****** манерный! Давай, не захлебнись только в собственной слюне во время очередной тирады.       — Выиграю я вашу Олимпиаду. Сдохну, но золото возьму.       

4.

      Устал. Сдали нервы…       Рудольф только разводил руками, бесцветно улыбался и пытался успокоить Тамару Георгиевну, но та была в ярости. Слишком много она вложила в Сашу. Она поверила в него! А он… Трус!       — Трусы! Вы все трусы! Чего вы испугались? — перекинувшись через бортик, кричала Тамара Георгиевна. — У тебя постоянно что-то с ногой! Как соревнования, так у тебя нога! Хватит! Мне надоело это слушать!       — Тома, Вы… перегибаете палку. Возможно, стоит сделать рентген ещё раз, — попытался заступиться Рудольф.       Саша, превозмогая боль в бедре, кое-как доковылял до тренера. Она не на его стороне? Она?! Почему Рудольф? Почему Рудольф его слышит, а она нет?! Глаза Саши застлала пелена. Это были не слёзы. Это была злоба. Первобытная и неконтролируемая. Подобное, наверное, испытывали только раненные звери или беглые каторжники. Саша не выдержал и сказал то, о чём впоследствии пожалел:       — Знаете что, Тамара Георгиевна? Идите-ка вы на***!       Рудольф сделался более серым, чем обычно. Челюсть его опустилась вниз. Тамара Георгиевна замерла.       Тишина.       Замах.       Звонкая оплеуха.       Саше показалось, что у него, как в мультфильмах, над головой заплясали звёздочки и засвистели птички. Будто кувалдой по черепу вломили…       — Зачем столько перстней, Тамара Георгиевна? — дотронувшись до щеки, с обречённой усмешкой спросил Саша.       — Сегодня же сдашь мне билет, — проигнорировав слова ученика, холодно сказала женщина и удалилась.       

***

      Разругались навсегда. Никто в этом не сомневался.       Саша проснулся в квартире Тамары Георгиевны. Его разбудил рояль. Это Евгений Витальевич играл. Длинные худые пальцы ловко скользили по клавишам. С белых на чёрные, с чёрных на белые… Та-та-та. Та-та-та, та!       Саша приподнялся на локтях. Голова гудела… Что вчера было? Кажется, он перебрал. Знатно перебрал.       — О, очухался, — появилась в дверном проёме Тамара Георгиевна с половником в руках. — Волосы в порядок приведи, вождь белое перо. Как курица общипанная выглядишь, ей-богу! Хоть сейчас в суп. Жень, посмотри на него!       — Хватит потешаться над мальчиком, опять сейчас поругаетесь, — не отрываясь от нот, под нос пробормотал погруженный в себя Евгений Витальевич и больше не проронил ни единого слова.       — Тамара Георгиевна, я…       — Ты бы не разлёживался! — перебила Сашу женщина. — Нам уже через час выдвигаться.       — Выдвигаться? Куда выдвигаться?       — Как куда? На Олимпиаду! Ты меня утром клятвенно заверял, что без золота не вернёшься.       — А… Мы помирились?       — Да помирились, помирились. Иди умывайся. Суп стынет.       

5.

      Свободен и собран. Никаких сомнений. Всё потом. Саша выпорхнул на лёд. Тысячи глаз неотрывно наблюдали за ним. Особенно внимательно следил Юлий Алексеевич. Даже упавшего Ярослава не подбадривал в своей сдержанно-строгой манере сурового отца. Мисс Бильман кусала потрескавшиеся губы и старалась улыбаться, но Саша знал, что это всего лишь маска, надтреснувшая и хрупкая. Любой триггер и Ярослав поплывёт. Это болезненно-приподнятое состояние души очень опасно. Ты вроде смеёшься, а вроде готов вот-вот разрыдаться. Рудольф предупреждал, что подобное нужно искоренять. Кажется, с месяц назад он о чём-то таком распинался за ужином:       — Не буду я впихивать в себя еду насильно! Мне кусок в горло не лезет… Какое-то разочарование в себе. Ощущение, что я ничего не могу. Кажется, что я делаю не то. Двигаюсь в неправильном направлении. Не ценю, что имею. Не берегу близких. Зацикливаюсь на себе и постоянно всех подвожу.       — Другой мой, ты не можешь не ошибаться. Потому что ты всего лишь человек. Пора принять свою неидеальность. А для этого тебе необходимо преодолеть пять ступеней принятия.       — Да? Неужели! Пока у меня ощущение, что меня с лестницы спустили.       — Саша… Можно я тебя Сашей назову? — Рудольф снял очки и отложил их в сторону. — Пойми. Люди приходят и уходят. Круговорот знакомств в природе. А ты… ты остаёшься. Ты — константа. Для себя уж точно. Так что будь добр, уважай себя. Не думай сейчас ни о чём и ни о ком. Иначе точно сойдёшь с ума. Причём в ближайшее время. А теперь ешь. Я знаю, что ты плохо ешь…       Саша замер в изящной позе. Мельком взглянул на трибуны. Подмигнул бывшему тренеру. «Не навернусь! Ни за что на свете не навернусь!»       Музыка! И Саша исчезает. Появляется Кай, холодный и прекрасный. Он одержим Снежной королевой. Танцует под чужую дудку, но вот… Наступает осознание.       Четверной. Сердце Юлия Алексеевича пропускает удар. Чисто. Вращение Бильман?! Чисто… Связки? Безукоризненно.       — Сукин сын, почему же ты раньше не мог?       Финальный аккорд. Тамара Георгиевна перекрикивает толпу. Она счастлива. Она не жалеет, что не сможет вырвать Сашу из сердца. Ведь для этого придётся вырвать сердце.       Рудольф сдержанно кивает и уголки его губ ползут вверх, когда взволнованный Саша занимает своё кресло. Нервничает. Ждёт оценки.       — Пять-девять, шесть-ноль, шесть-ноль, шесть-ноль…       Саша плачет. Тара Георгиевна смазано целует его в макушку, ободряюще толкает в плечо и аплодирует до боли в ладонях. Рудольф так тронут, что, будучи не в состоянии выдать заготовленную речь о воле к победе, ворчит «ну-ну» и просто взъерошивает волосы парня. Чемпион! Олимпийский чемпион!       

***

      Минута. До награждения минута. Саша сидел напротив Ярика и строчил СМС маме. Он никогда не звонил после соревнований. Ставил в известность об успехе или неудаче и своём состоянии, моральном и физическом. «Выиграл! Бодр, доволен. Приеду — всё расскажу. Целую! Твой оболтус».       Ярик изменился. Вытянулся. Раздался в плечах. Оброс. Более серьёзным стал, что ли. Из речи словечки странные исчезли. Гуттаперчевый мальчик превратился в мужчину.       — Векшин, — произнёс Ярик.       — Да? — спрятав телефон, отозвался Саша и поднял глаза на соперника.       — Я тебя не угадал. — Помолчав, он добавил. — Молодец. Но мы ещё поборемся.       Лицо Саши сделалось загадочным и… грустным. «Теперь моя очередь Джоконду из себя строить!»       — Не поборемся. Мне бы на своих двоих остаться. А там уже будь, что будет.       — Ч… что?       — Ты ведь помнишь, что у меня всё время нога болела? Шейка бедра начала разваливаться, как оказалось.       Ярик побледнел. Уголки его рта нервно дёрнулись.       — То есть… Я теперь проиграл тебе и не смогу взять матч-реванш? Навсегда второй… Красиво.       — Не пори чушь. — Саша нахмурился. — Я в тренеры думаю податься. Тарасевича помнишь? Всё напрашивается ко мне. Так что… Может, я и погорячился. Может, и поборемся.       В раздевалку заглянул Рудольф.       — О, оба тут? Марш на лёд! Медали ждут.       Саша протянул ладонь Ярославу.       — До встречи.       — До встречи.