Christmas Day

      В комнате было тихо и слегка сумеречно. Маленькие, лампочковые звёздочки и кристаллики горели слабо, словно не решаясь полностью отдаться атмосфере надвигающегося на всех парах праздника. На языке горькой пряностью оседали корица, кардамон и хвоя, смешиваемые в воздухе с ароматом мандариновой кожуры.       За окном, то и дело запотевающим от недлинных, тёплых выдохов, в неторопливом ритме спускались с беззвёздных, обёрнутых облачной ватой небес маленькие мотыльки-снежинки. Ресницы милосердно спрятали от этого белого мельтешения уставшие, светло-карие глаза, а лоб, с пролёгшей на нём, горизонтальной, расстроенной морщинкой пытался охладить тлеющие беспокойством мысли о стекло.       Там, на улочках небольшого, чересчур далёкого от всего шумного и современного мира Рейкьявика почти наступило Рождество, волшебное и таинственное, без искусственного, пенопластового снега и голого асфальта. Настоящее, такое, как и хотелось. Ну, почти.       Они летели в Исландию, чтобы прочувствовать до самой глубины магию сугробов, беспощадного, северного мороза, дрожащих на нём огней и подтаявшего воска в свечах не со специальными ароматизаторами, а с веточками живого остролиста. Но пока Чимин ощущал только первое - промораживающий внутренности холод и беспомощность.       В каждом квадратном миллиметре окружающего пространства растворялась эта мистическая, торжественная искорка немножко глухой, дикой аутентичности, но ни одна молекула праздничной алхимии не могла проникнуть сквозь кокон неопределённости, беззащитности и растерянности, которым русоволосый оброс за последние два дня.       Сейчас он не может с точностью определить даже для себя, в чём вообще заключалась ссора. Просто глупый повод, просто мгновенная детонация, просто много криков и обидных слов. А потом звон разбившегося стекла песочных часов, где крупицами измерялось терпение, метание по номеру отеля и громыхание двери. Прямо как взрыв новогодней хлопушки. Или выстрел. Точно что-то из этих двух вариантов.       Чонгук, сверзнувшийся в кипяток своих рассерженности и досады, сбежал, как делал уже сотни раз, чтобы остыть и не плеваться стоградусной лавой в родного человека. Но на этот раз ноги унесли его не просто в соседний бар или на окраину чужого города. Перебесившийся и опомнившийся Пак, спустя несколько часов после фееричного ухода незаслуженно на самом деле обиженного парня, получил короткое сообщение: "Я уехал в Акюрейри. Вернусь, как перестану".       Такие уведомления для их американско-горочных взаимоотношений тоже были привычны. "Вернусь как перестану". Перестану злиться, конечно, потому что на достигнутой вершине гнева могу ляпнуть ну уж совсем что-то необдуманно-ужасное. Поэтому временное удлинение дистанции - лишь подушка безопасности, профилактическая прививка, пользовательское соглашение. Но никогда прежде они не приобретали такие серьёзность и осязаемость.       До Акюрейри от Рейкьявика шесть часов на автобусе с самым расторопным водителем. Триста восемьдесят восемь километров - длина протянувшегося конфликта. Личный рекорд Чимина, который в пору записать в угольно-чёрную тетрадь великих проёбов и постараться больше никогда не повторять. И он это сделает с радостью, приправив всё самокопанием и рефлексией, но чуть позже.       А пока сердце тревожно колется и ёжится, ладони холодит стекло и сожалеющий, тусклый янтарь возвращается к заоконному городу, с пустой надеждой вглядываясь в его даль. Пак глупо представляет, будто сам Санта Клаус сжалится и на санях принесёт ему легкомысленно потерянное счастье, укатившее из одной глуши в другую и, скорее всего, тоже мучающееся сейчас от неразумности упрямой, соломенной головы.       В часы, когда все семьи собираются на кухнях и в гостиных за полными угощений столами, смеются, разливают жидкий градус по чокающимся бокалам, смотрят яркие тв-шоу и напевают знакомые мотивы песен, Чимин напяливает верхнюю одежду и неуклонно тащится на улицу - в метель и в справедливое, собственное наказание за несдержанность. Он не позволит себе смаковать торжество в тёплом нутре гостиничного номера, когда неизвестно, где его драгоценная пропажа, и как она себя чувствует.       Медовым глазам страшно, стыдно и почти плачется: брюнета не хватает на генетическом уровне. Не то, чтобы раньше такого не было. Но теперь особенно сильно, особенно виновато, особенно нужно. Пак не может спокойно сидеть и ждать, хоть и почти не сомневается - Гукки обязательно вернётся. Всегда возвращается, не умеет по-другому, не способен оставить бедного, несуразного человечка без себя. Поэтому, чтобы немного отвлечься, единственный неприкаянный гость исландской глубинки топает в небольшой магазинчик со всякой всячиной покупать подарок.       Вообще-то презент, дорогущий и тайно долгожданный будущим владельцем, был уже давно подготовлен. Но белый, морозный волк чувства вины воет в душе и заставляет вязнуть в непрогребённом тротуаре в попытке найти ещё что-то заветное, чему брусничные губы улыбнутся, а чёрно-смородиновые глаза сразу же простят.       Извинения будут приняты тоже в любом случае, так как Чон физически не может долго сердиться на свой непутёвый, персональный мир. Но этому напортачившему миру не нравится расстояние почти в четыреста километров, и по-прежнему неумолимо боязно. А вдруг больше не отыщется компромисса и терпения?       Грустной, заметённой снежинками тенью Чимин просачивается сквозь дубовую дверь лавочки "Тысяча мелочей" и плетётся к полкам. Продавец - крепенький дедок с абсолютно седой бородой и зеркалящей переливы гирлянды лысиной, настолько увлечён какой-то передачей, что даже не замечает позднего посетителя. Русоволосому и лучше - открывать рот и разговаривать с кем бы то ни было нет ни малейшего желания.       Витрины пестрят различными новогодними украшениями: всевозможная мишура, резные и ажурные ёлочные игрушки, осыпанные блёстками, фетровые олени и Санты, настоящие, хвойные веночки, обвязанные атласными, красными лентами и утыканные маленькими колокольчиками. Всё чересчур одухотворённое Рождеством и вычурно-праздничное.       Карамельный взор даже не пытается уцепиться за всю эту сверкающую вакханалию, быстро перескакивая с одной стороны рядов на другую. Пак не совсем и уверен, что здесь забыл и зачем решил приобрести какую-нибудь безделушку. Он не имеет ни единого представления, что ищет в этом захолустном магазинчике. Зато в более глобальных масштабах цель поисков исключительно ясна - брюнет. Далёкий и непонятно когда рассчитывающий вернуться.       Бесцельно побродив по отделам с наряжательными товарами, печальное приведение двигается к стеллажам со сладостями. Быстро скользнув вниманием по разноцветным леденцам, мятным тросточкам и изобилию шоколадных конфет, медовый взгляд приклеивается к пузатым упаковкам. Несколько пачек Twinkie безобидно лежат на средней полке и даже не подозревают, как метко и больно бьют ассоциацией по чиминову сердцу.       "Фильм зомби хлебушек", - вспыхивает в памяти милым поисковым запросом, по которому когда-то Гукки пытался найти название этих самых пирожных. Пшеничная голова незаметно качается в ещё одном сожалеющем жесте, а короткие пальцы забирают, всё-таки, одну упаковку. Может, Чонгук и правда им обрадуется. Парень готов хоть весь запас этих бисквитов скупить, если сработает.       Не надеясь зацепить ещё что-то стоящее, Пак уже шаркает к кассе, как вдруг застревает напротив отдельно стоящего шкафа, издалека сияющего молочной и снежной белизной. Ноги сами несут поближе, а глаза так и врезаются в маленьких жителей полок.       Ангелы. Фигурки разнообразнейших посланников небес. Здесь и явно переборщившие с райскими яблочками или, скорее, пончиками, пухлощёкие чудовища, печально глядящие вверх. Оно и понятно, с такой конфигурацией не полетаешь.       С младенцами-переростками соседствуют типичные представители жалкой пародии на фресочных героев в Сикстинской капелле, а также сплетённые из блестящей проволоки нечта с прозрачными кристаллами вместо туловища и головы.       Внимание, оживившее трепетные чаинки вокруг зрачков, выхватывает сиротело сидящего в уголке, симпатичного малыша с нестандартными для образа ангела иссиня-чёрными, кучерявыми волосами и ясными глазами. Он выделяется потому, что не один: кроха обитает в собственном стеклянном пузыре, где на дне ждут встряски серебряные снежинки, а у коленок, скрытых под ночной рубашкой, свернулся клубком золотистый щенок.       То ли душа так рвётся к родному и необходимому, то ли действительно самый красивый ангел давно уже не сторожит апостоловы ворота, а терпит несносного человека... Чимин умудряется отыскать Гукки даже тут. В этом очаровательном, крылатом чуде, любовно наблюдающем за спящим пёсиком у ног. И себя тоже находит - не зря же его колосковая макушка так совпадает с охристым окрасом верного друга мальчика.       Торопливо прижав рукой к боку пачку пирожных, русоволосый осторожно достаёт и укладывает в ладони стеклянный шар, заворожённо любуясь его внутренней идиллией. Он стоит так минут пять и только потом несёт своё сокровище к продавцу.       Быстро расплатившись, так как старичок не хочет ни одного момента своей телепередачи пропустить и оформляет покупку почти мгновенно, Пак покидает магазин и бредёт обратно в отель.       Легче дышать не становится, сердце и не думает успокаиваться, но спину через рюкзак греет маленький буран и защищённый им ангел-Чонгукки.

･˖.٭✩✮✩٭.˖･

      Что он тут делает? Спина устала от неподвижной позы, и позвоночнику хочется сложиться в несколько раз, чтобы сбросить напряжение. Руки и ноги порядком проморозились - в глубинках на краю Земли с отоплением не поддерживают крепких, стабильных отношений.       Не сомкнувшая глаз голова гудит и ноет, как разбитая коленка. Тупая боль штопором вворачивается в один висок, выползая из другого. Скромная, потрёпанная мишура, бледные огоньки доисторической гирлянды, два с половиной человека, застрявшие с ним в этой металлической коробке с хриплым голосом громкой связи - всё вгоняет в уныние и безысходность.       Стоило его "путешествие" таких благ окружающей действительности? Чонгук полностью уверен - ни капли. Только запрыгнув в автобус, он, всё ещё подгоняемый потрескивающими внутри искрами негодования, спустя час поездки, экстренно остыл и захотел назад. Передумал, осознал, насколько по-детски глупым и внезапно-пылким было решение. Но момент, когда можно было поставить на паузу набиравший обороты абсурд, необратимо прошёл.       За заиндевевшим наполовину окном мелькали вперемешку тёмные ели под пухлыми, снежными шапками и горные хребты, еле выглядывающие из-под пушистого, серебристого покрывала. Поздно было тормозить коней и поворачивать. Рейкьявик остался за двадцатым, преодолённым километром, и теперь вокруг развернулся настоящий, глухой север.       Порыкивающий мотором, умудрённый опытом автобус вёз Гука в другой город, до которого не было ни остановок, ни цивилизации, а лишь беспощадная, не дающая шансов зима.       В салоне дышалось чересчур свежо, даже пар изо рта шёл, и кряхтящее на последнем издыхании радио с новогодними песнями тепла не прибавляло. У брюнета сразу же озябли пальцы на всех конечностях, зато в сознании удивительно прояснилось. Он успел воспроизвести в памяти всю ссору, наглядеться на возмущённое, любимое лицо, снова пропечататься обидой невинно-оскорблённого, понять, насколько это незначительно и пожалеть обо всём, что случилось после.       Да, Чимин был не прав в этот раз. Да, Чонгук получил ни за что. Но уходить в канун Рождества и оставлять свое горе паковое одиноким, с закономерно накатившими на него чувством вины и тревогой было неправильно. Если уж старшей половинке их пары логика и здравый смысл отказали, то хотя бы самому следовало ими воспользоваться. А то натворили непонятно что, отдалились друг от друга в преддверии того самого волшебства, за которым гнались и мучаются теперь. Гениально, ничего не скажешь.       Замешивая в кипящем котелке все эти размышления, добавляя по вкусу сожаление, беспокойство, злобу на самого себя за вспыльчивость, Гук проварился в таком бульоне всё время поездки, не заметив, как скрежещущая колесница на бензиновом топливе довезла его до Акюрейри.       Пока разум отвлекался на самокопание, тело замёрзло полностью, вплоть до кончиков ушей и носа. Ноги, только утонувшие в заметённой дорожке к автовокзалу, пронзило мелкими, тонкими гвоздиками, и это было единственным ощущением, что они вообще могли воспринять.       Главной целью Чона стало быстрое перемещение к кассе и покупка билета на ближайший обратный рейс. Он стойко преодолел стену из сумасшедшего, летящего в огромном потоке снега, резавшего по лицу не хуже сюрикенов. Стремительно втиснулся в помещение автостанции, без ошибок нашёл глазами расписание. И ужаснулся.       Часы, мерно тикающие на одной из стен показывали час ночи. А бесстрастный листок показывал, что следующий автобус отправится в Рейкьявик только в шесть вечера этого дня. Метель, вполне ожидаемая в этих краях, иногда тоже умела удивлять. Дедушка Норд настолько разошёлся, что буря отрезала сообщение между городами, оборвав любую связь.       Как-то сразу превратившись в маленького мамонтёнка, которого мама оставила одного дрейфовать на льдине посреди недружелюбного и жестокого океана, Чонгук пошлёпал к лавочкам. Стало немного боязно, неуютно и плохо. Один, в чужом городе, запертый на автовокзале и не вовремя вспомнивший, что из всего имущества у него с собой телефон с двадцатью четырьмя процентами зарядки и пара купюр на поездку. Ни кроной больше.       Очень полезный совет: если в порыве страха, боли или злости убегаете из дома, даже рассчитывая переждать совсем недолго, берите с собой кошелёк. Иногда трагедия внутри настолько сильна, что перетерпеть её на месте невозможно, поэтому уйти полезно. И это нормально. Но не забывайте о том, что нужно позаботиться об обратном пути.       Брюнет об этом не подумал. И теперь растерялся, расстроился и готов был плакать от безвыходности. Мелко подрагивая то ли от переживаний, то ли от холода, не разгоняемого даже скудными обогревателями по углам небольшого нутра автовокзала, он прикорнул на одном из сидений, нахохлился, как тоскливый воробушек и достал из кармана телефон.       Грустно посмотрев на утекающий батарейный заряд, парень торопливо набрал сообщение и выключил устройство, чтобы сохранить неистраченные крохи. Сейчас его ресурсов хватало только на такую весточку. Ну хотя бы предупредил, где он. И на том спасибо.       На неудобных, жёстких лавочках с врезающимися в лопатки спинками комфорт искать было бесполезно. И хоть какой-то отдых - тоже. Всё, на что надеялся Гук - впасть в состояние ожидательного стазиса, и, желательно, не выбираться из него до следующего вечера. То, что даже перекуса он себе приобрести не сможет, не говоря о скудном стаканчике чая, чтобы элементарно согреться, его не пугало. Все мысли занимали испуганный, наверняка, Чимин в далёком Рейкьявике, и любая возможность к нему вернуться. И, если для этого нужно потерпеть голод и холод, Чон потерпит.

･˖.٭✩✮✩٭.˖･

      Проведя десять часов в балансировании на кромке сознания, где с одной стороны неглубокая отключка, отдалённо напоминавшая дрёму, а с другой - бездумное созерцание окружающего, тоскливого помещения воспалёнными агатами, Чонгук еле отлепился от насиженного места. Всё тело ныло, включая мозг, который стонал громче прочих.       Брюнета немного знобило, и это означало одно: промораживание до самых костей на пользу организму явно не пошло. Проковыляв пару кругов по автовокзалу и не вызвав никакого возмущения у тамошних работников: пожилого сторожа и добродушной старушки, заведовавшей, по-видимому, не только кассой, но и неким подобием буфета, он вернулся на родную лавочку. А что ещё можно предпринять в четырёх стенах, когда за ними снежный шторм?       Голова из ноющего перешла в раскалывающееся, нагревающееся состояние, а желудок, абсолютнейше пустой, сжался в жалкий комок, задавивший внутри голодных кашалотов. Несмотря на подбирающуюся лихорадку, Чона клонило в сон: разум пытался уйти в энергосберегающий режим, дабы минимизировать дальнейшие потери.       Начав клевать носом, парень почти отрубился, но плеча неожиданно коснулась тёплая ладонь. Медленно распахнувшиеся ониксы несфокусированно уставились в чужое, морщинистое лицо и добрые глаза. Сердобольная бабулька, пришедшая на работу в ранние шесть утра, сразу заприметила юношу, скромно дремавшего на сидении.       Наблюдать за его осиротелым, печальным видом с каждым часом было сложнее, и, наконец, когда молодой человек снова собрался одиноко прикорнуть, поёжившись и бесполезно укутавшись в тонкую куртку, пожилая женщина не выдержала. Сварганила незамысловатый перекус, собрала поднос и пошла кормить "бедного ребёнка".       Немного выплыв из своего затуманенного, горячечного дурмана, Чонгук удивлённо осмотрел предложенные ему блюда: большую кружку с дымящимся какао, кусок рыбного пирога и три имбирных пряника.       - Угощайся, сынок, - на ломанном английском проговорила старушка, передавая в руки поднос.       - Простите, но мне нечем вам заплатить. Не нужно, я в порядке, - смутившись, стыдливо ответил Чон.       - Ну ты чего, сегодня же Рождество! Это подарок, к тому же, от чистого сердца. От такого не отказываются, - сухие губы растянулись в ласковой улыбке, и бабулька поспешила поскорее убраться, чтобы упрямец не смог всучить поднос обратно.       Прокричав в догонку резвой женщине тысячу благодарностей, брюнет судорожно вздохнул и осторожно принялся за трапезу. Аппетита, на самом деле, не было от слова совсем: переохлаждение и припёршаяся по его следам простуда заставили организм бросить все запасы энергии на борьбу с инфекцией, отключив функцию голода. Но, тем не менее, какао действительно пришлось кстати - прогрело и напитало необходимой жидкостью.       Закончив перекус, парень вернул посуду, виновато улыбаясь милой старушке, и снова приземлился на облюбованное место. Самочувствие никак не улучшилось, но хотя бы тягомотное время подобралось к полудню. Через четыре часа должен был прибыть спасительный автобус. А до того момента Гук вполне мог, правда, еле-еле, но дожить.

･˖.٭✩✮✩٭.˖･

      Из мутного, дрожащего и душного морока Чонгука выдернула знакомая ладонь:       - Сынок, автобус подошёл, держи, - потрепав по плечу, бабушка растолкала сонного брюнета и сунула ему в руки уже пробитый билет.       - Спасибо вам огромное! - Чон вскочил, отдал женщине деньги и прерывисто обнял её.       - Доберись в целости и сохранности, милок. С Рождеством! - крикнула старушка вслед удалявшемуся юноше.       Пройдя контроль, осуществляемый самим водителем, зыркнувшим на проездной документ, Чонгук занял кресло в левом ряду у окна. Пространства между сидениями было много, под них могли бы спрятаться ещё два человека, но это являлось единственным плюсом. Радиаторы у стенок практически не работали, а стёкла снаружи обросли толстой ледяной коркой с искусными, морозными узорами.       Горящий внутренней, высокой температурой Гук в этот раз даже не обратил внимания на лютый холод. Главное - он сел, и его повезут обратно к Чимину.       Озябшие пальцы выудили телефон и включили его. Значок батареи замигал красным - пятнадцать процентов. Чуть не роняя средство связи, брюнет набрал нужный номер, молясь, чтобы вызов приняли быстро, иначе смартфон просто вырубится.       - Боже, Чонгукки, наконец-то ты позвонил! Прости меня, я такой идиот! Накричал из-за глупости... - спустя один гудок ответил Пак, сбивчиво тараторя в трубку.       Чон был ужасно рад услышать взволнованный, родной голос, но стремительно перебил его:       - Чим, батарея почти на нуле, я еду назад. Буду в двенадцать примерно, - брюнет не знал, понял ли что-то парень, но был вынужден нажать отбой.       Как только фото улыбающегося и подмигивающего русоволосого, под которым шёл отсчёт секунд, пропало, телефон жалобно пиликнул, предсмертно завибрировал и отошёл в мир иной. С этого момента судьба Гука осталась вверенной в лапы машинного бога, заведующего душой старенького автобуса.       С какой-то высшей помощью уловив мелодию входящего вызова, Чимин моментально среагировал, увидев на экране заветное имя. Чонгук в динамике звучал как-то тихо и сипло, но абонент сумел воспринять наиважнейшую информацию. Его потеряшка возвращается, и осталось потерпеть всего шесть часов, чтобы кинуться к ней в объятия и выпросить своё прощение поцелуями с самыми искренними чувствами сквозь них.       Остановленный звонком посреди неизменно погребаемой пургой улицы, Пак в одно мгновение из призрака прошлого Рождества воплотился в дух сегодняшнего, просветлев мордашкой и запустив внутренний генератор. Даже снег, в котором ноги утопали по щиколотку, не смог задержать парня, посеменившего к гостинице. К приезду Чона он превратит их номер в ещё более волшебное гнёздышко. И праздничный стол у них будет самый лучший, пшеничноволосый постарается.       Мерное гудение мотора, въевшийся, кажется, в саму обивку салона запах бензина, студёный сквозняк, гуляющий над полом и кусающий редких пассажиров за ноги - все эти обстоятельства творили со вскипающим рассудком нечто странное.       Максимально замотавшись в недостаточно тёплую куртку по самый нос и ощущая, как горячий лоб контрастирует с остальными частями тела, будто медленно покрывающимися мёрзлой корочкой, Гук пребывал в полуосознанном состоянии. Лёгкая тряска и вибрация автобуса от движения укачивали, но при этом он боялся погрузиться в сон. Насмотревшемуся документалок про альпинизм и восхождения на гигантские вершины эксперту мерещилось, что если он упадёт на хвост спасительным грёзам, больше не проснётся.       Когда холод пробрался под кожу и успел кристаллизоваться в крови, терять связь с окружающей действительностью ни в коем случае нельзя. Уйти в целительное никуда - очень манящий путь, но такая дорога, к сожалению, имеет окончание и провожает только в одну сторону.       Не давая мозгу утонуть в обманчиво милосердной темноте, Чон усиленно всматривался в кружевные завитушки инея на стекле, понемногу перебираясь на тот уровень восприятия, когда должные оставаться во снах видения из-за ослабевшего контроля главного мыслительного органа просачиваются в реальность.       Морозные узоры оживали, перетекали завихрениями, отделялись от окна и складывались в причудливые образы. Еле справляющийся с температурой разум даже не удивлялся быстроногим оленям, запряжённым в нарядные сани, что пронеслись перед чумным взглядом. Из тех же ледяных орнаментов родились нордовые, прекрасные птицы, с огромными крыльями и длинными, резными перьями. Они беззвучно, величественно парили, садились на спинки впереди находящихся кресел.       Словно и не своими глазами следя за проплывающими фигурами, брюнет всё больше опускался в недра собственного подсознания, теряя и так слабое желание сопротивляться.       Ощутимый поворот, на котором салон нехило качнуло, потревожил всех остальных попутчиков, а Гука лишь легонько оттолкнул ещё дальше от берега материального мира.       У него за прикрывшимися веками разворачивалось яркое, золотое солнце с подозрительно знакомыми, магическими глазами и звонким, заливистым смехом. И такому сну противиться совершенно не хотелось. Да и энергии на сражение не осталось.       Верой и правдой исполнивший долг железный конь прибыл на станцию, скрипуче отворив двери и выпуская нескольких поздних пассажиров.       Цейлон в широких чашках внимательно пересчитал выходящих, не обнаруживая единственно нужного. Сначала нерешительно, а потом с внушительной уверенностью Чимин двинулся к передней, отворённой створке.       Внутри едва было теплее, чем на улице. Ряды сидений пустовали, кроме одного. Там, сжавшийся в попытке сохранить хоть какое-то тепло, потерянный и словно самый бездомный во всей вселенной, спал Чонгук.       Внутренности Пака закрутились жёстким жгутом, под рёбрами затрепыхалось и заболело, в носу защипало. Ну как можно было обидеть вот это вот? Милое, беззащитное, хрупкое? Сильное и одновременно уязвимое? Как посмел он лишиться своего чуда даже на пару дней в самое сказочное время за год? Идиот же, ну.       Тряска, судя по всему, закончилась. Выкарабкаться из забытья не представлялось возможным, да и желания не появлялось. Чон забыл, что требовал от той, настоящей реальности и вполне мог согласиться на такой способ существования. Промозглый, запертый, однако простой и непритязательный.       Но руки вдруг опалило тепло. Живое, трепетное, меткое. К тыльной стороне ладони прижалось что-то мягкое и ласковое. Сонные антрациты больше не сумели скрываться за ресницами.       Пара взмахов ими для сбрасывания морока, и перед мутным взором появилось красивое, румяное лицо с обеспокоенно-виноватыми глазами и губами, осторожно целующими и дующими на костяшки пальцев. Русоволосый присел на корточки перед парнем, и своими маленькими руками держал его, бережно согревая.       В первые, да и последующие мгновения Чонгуку показалось, будто снежный ангел спустился к нему, чтобы, наконец, забрать под своё крыло. А Чимин робко улыбнулся и прошептал:       - Ты вернулся, Гукки. Домой, ко мне. И я больше не позволю тебе сбежать, обещаю. Всеми конечностями в тебя вцеплюсь, и если ты уйдёшь, то только вместе со мной. Как же я счастлив, что ты такой есть. Ну, и у меня есть. Не пугай так больше, пожалуйста. Я же люблю тебя безумно, слышишь?       Брюнета хватило только на заторможенный кивок, так как он, заворожённый и до сих пор, видимо, не проснувшийся, во все палочки и колбочки на сетчатке всматривался в любимые черты.       - Ты плохо себя чувствуешь? - моментально заволновался Пак и потянулся рукой ко лбу, - Голова горячущая! У тебя температура? Малыш, я и не думал, что из-за меня ты заболеешь! Простиии, - спрятался он в по-прежнему удерживаемых, холодных ладонях.       Аккуратно освободив одну пятерню, Чон зарылся в шёлковую пшеницу и ласково пропустил её сквозь пальцы.       - Пойдём, тебя срочно надо лечить и кормить. Ты ведь даже бумажник не взял! - запричитал высокий голос, а его хозяин собирался вскочить и дёрнуть за собой парня.       - Подожди, - попросили жалостливые омуты, и запястья обраслетили захватом.       Чимин понял всё без лишних слов: подался вперёд и немного вверх, чтобы между носами осталось несколько миллиметров, невесомо провёл по щеке большим пальцем и нежно коснулся приоткрытых губ.       Расцвёл простой, даже скромный поцелуй, но в нём уместилось столько щемящего, магического и яркого, что в артериях разогналось собственное торжество, без проблем победившее по масштабу и ценности любой праздник.       Герда растопила своего замёрзшего мальчика, помогла Каю окончательно избавиться от зимних, морозных пут.       Нехотя оторвавшись от личного сокровища, русоволосый неожиданно вспомнил про заготовленный презент. Он быстро скользнул в карман и вытащил маленький стеклянный шар, в котором от движения закружилось ажурное серебро.       - С Рождеством, родной. Пусть у нас с тобой случится так же: ты, как мой маленький ангелочек, будешь присматривать за непутёвым, иногда гавкающим, но преданно тебя любящим щенком и никогда его не бросишь. Согласен?       Оглядев прелестную вещицу, Чонгук очаровательно улыбнулся:       - Конечно. Разве я смогу иначе? Знаешь ведь, что я тебя даже кусающегося и ругающегося люблю. Спасибо, Чиминни, но это не лучший подарок. Потому что лучший подарок - это ты.