Christmas Day

      Ему семнадцать. Вечные, запечатанные временем семнадцать. Не тускнеющая, напитавшаяся золотом октябрьского солнца пшеница в волосах. Губы - пышный, лепестковый шиповник-цвет. В глазах - кардамоновый чай, карамельная крошка кленовых, зардевшихся листьев и серпово-щурая луна.       Тонкий, изящный стан в приталенном смокинге с иголочки. Дух ночи всех святых по карманам. Не стираемая с уст, лукавая ухмылка. Иммунитет к любого рода нечисти и кошмарам - те, во всех их конфигурациях и ужасности, лишь коллеги, давние друзья и неплохая компашка на жуткий Канун.       Имя, разнесённое спле́тенными преданиями - Тыквенный Джек. Настоящее он не доверяет никому: им незачем, люди обожают ёмкость, фольклор и мистику, а его шумно-монстровой братии попросту плевать.       Он - символ осени. Хэллуинской, сладость-или-гадостной, яркой и ша́башной. Её всадник из первых рядов. Насквозь, колоритно и без ароматизаторов пампкин. Самайнов любимчик, забредающий на огонёк к человекам не затем, чтобы напугать до смерти, а так... Покуражиться, окрасить пару прядей в пепельный, вдоволь посмеяться над суевериями и накопить впечатлений с байками до следующего раза, который через год.       Оттого и до абсурда нелепо под носом щекочется белая, канекалоновая борода, на лоб сползает дурацкая красная шапка с помпоном, а на тростиночно-элегантной фигуре висит канонно-алый костюм с меховой окантовкой. И корячиться парализованной гусеничкой в этом одеянии вниз по дымоходу чертовски неудобно. И за спиной здоровенный мешок с одним единственным подарком внутри явно считает, что наглый вор, реквизировавший всё это богатство бесплатно, сказочный идиот.       Он и сам так считает. Уже практически отказывается от дебильной затеи, практически пятится назад, практически сбегает. Но последние несколько сантиметров кирпичной кладки внезапно заканчиваются, и каминолаз смачно шлёпается на выскобленное от золы дно. Замирает на пару секунд, оценивая всю чудовищную громкость падения и её способность разбудить чуткий слух, и, затем, поднимается, грациозно отряхиваясь.       Вспоминает, во что умудрился нарядиться, корчится как от конфеты-кислинки, решает, что этот клоунский прикид очистки не стоит, и крадётся к скромной, невысокой ёлочке в другом углу. Рядом с ней, слева - журнальный стол, справа - погрызенное мальтийской болонкой кресло, а на ней - старательно, но тяп-ляп склеенные игрушки, доживающая свой век гирлянда и тройка кое-как сбережённых, доисторических стеклянных шаров.       Бесшумно, со стажем заядлого "привидения" пальцы вынимают из бархатной ткани аккуратно завёрнутую в крафтовую бумагу с принтом единорожков коробку и суют её под хвойные лапы. Впервые с чувством выполненного доброго дела, а не очередной пакости, визитёр довольно вздыхает, выпрямляется и замечает кое-что.       Янтарь с рябиновыми крапинками зажигается нежностью, осматривая сжавшееся калачиком в мебельном укрытии из диванных подушек, маленькое тельце. Воронёнковая чёлка прячет подрагивающие, спящие ресницы. Мальчик тихо сопит, по-видимому, не сумев сохранить бдящий настрой на своём дозорном посту.       Неведомая сила, похлеще дьявольской или ведьмовско́й, магнитит подойти поближе. Её жертва подчиняется: переступает по ковру гибкой пантерой. Рука тоже не слушается хозяина: тянется к чернявой макушке, невесомо той касается, ворошит и с сожалением отпускает. Улыбка на лице расцветает глупейшая, но трепетно-искренняя.       Ему до жути не хочется убираться прочь, но приходится. Неприглашённый гость разворачивается, по-прежнему без лишних шорохов удаляется на метр, как вдруг за спиной раздаётся пластмассовый щелчок:       - Стоять! - рявкает детский голосок.       Обескураженный, пойманный с поличным, некудышный призрак нынешнего Рождества оглядывается, и полумесяцы топит только проснувшаяся, звёздно-каряя ночь.       Ну вот зачем она так делает? Зачем так делают эти невозможно глубокие глаза? Именно они предложили Джеку постоянную прописку в сером, обыденном городке, и он без раздумий променял собственное шикарное местечко в краю бесконечных праздников на неё. Именно они, когда в сумерках последнего дня октября распахнулась дверь и на пороге возник щуплый, хмурый пацан, вынудили, подавившись воздухом и приевшейся ложью, впервые назвать своё истинное имя.       Тогда, слетевшее с языка, поражённое "Пак Чимин" выгравировалось под кожей, выковалось надёжным вензелем на сердце и устремилось красной лентой к залепленному пластырем, ребяческому мизинцу. Тыквенный бы с радостью сетовал на злой рок, ошибку судьбы или чьё-то хитрое, издевательское заклинание, но не мог. Не было в этой связи чужой воли. Была только своя.       Так он, странник, прилетающий с листопадным ветром, заставляющий свечи в вырезанных на рыжих боках рожах дрожать огоньками, остался. Проводил беспечным взмахом ладони осень и встретил зиму. Поселился в соседнем, пустовавшем доме, путём имевшихся "загра́ненных" сил восстановил его, облачился в заурядную, людскую рутину и принялся осторожно за мальчуганом приглядывать. Так было спокойнее, и, что уж таить, теплее.       Узнал, что тому в сентябре исполнилось девять, мама работает врачом в местном госпитале, папа работает нежелательным упоминанием на семейных посиделках. В школе успеваемость отличная, а вот с друзьями как-то не успевается. Гуляется в одиночестве, по недалёкому, интересному для юного натуралиста лесочку ползается в одиночестве, за звёздами в дедушкину треснувшую линзой подзорную трубу наблюдается тоже в одиночестве. Это новому соседу особенно не понравилось. И он вознамерился сей удручающий факт несомненно исправить.       Брюнет, в тот день знаменательного знакомства представившийся Чоном Чонгуком, оказался ни капельки не ежовым. Не отталкивающим, не замкнутым. Любознательным, сообразительным, преступно очаровательным. И чего вам, неблагодарный школьный народец или дворовая шпана, надо? Пак потерял в памяти прошлую жизнь "до", но поклялся бы, что с удовольствием разделил бы её с этим чудом.       Парнишка, чуть больше проникшийся к забавному хёну, не слишком похожему на полноценного взрослого, но опередившему по возрасту на восемь лет, дорожил им, как коллекционным номером комикса о Железном человеке. То есть, как самым главным, драгоценным сокровищем. В огромных, чутких агатах плескалось восхищение, смешиваясь с уважением и невинной, но мощнейшей симпатией. И это Чимину никак не помогало.       Он, страшный самайнов вестник, становился ласковым, безбожно прирученным и пригретым. Правда на чужаков, допускающих даже слегка отрицательные или пренебрежительные мысли в адрес его "Гукки", зыркал испепелившим пол Земли, смоуговским драконом. Поэтому подобные размышления, вместе с немалой долей нервных клеток, из котелков "недоброжелателей" испарялись.       Миссис Чон частенько круглосуточно пропадала в больнице, заботясь о финансах, которыми обеспечит своё чадо, но никак не о нём самом. Оттого Джек научился варганить весьма приемлемые завтраки и ужины, составил персональный список лучших лекарств от простуды и напрочь отрёкся от сверхъестественной сущности. Ни разу об этом не пожалев.       - Хах, я сдаюсь, только не стреляй, - сконфуженно крякает ряженный, поднимая руки и быстро поправляя чуть съехавшую, стариковскую маскировку.       Боец с подозрением смеряет его черносмородиновым взором и опускает игрушечный автомат:       - Чего здесь забыл? - свободный кулачок потирает не проморгавшиеся ещё веки.       - Рождество ведь... - мямлит элементарное объяснение нарушитель, продолжая свою конспирацию с помощью специально пониженного, хриплого тембра. - Но ты, почему-то один, и торжеством совсем не пахнет. Где родители? - блондин и так прекрасно знает, что мать снова дежурит в ночную смену, а её ребёнок лишается самого волшебного времени. Потому и пришёл вопиющую несправедливость хоть чуть-чуть изменить.       - Не важно. Так зачем пожаловал?       От пасмурности младшего неудавшийся шпион совсем теряется:       - А ты ещё не понял, кто я? Я - Санта! И принёс тебе заслуженный подарок!       Скепсис в ониксах густеет:       - Санта Клауса не существует! А его двойники приходят только к тем, у кого есть отцы, старшие братья или щедрые дядюшки. Я не из таких.       На режущую по живому, детскую честность светловолосая голова горько качается. Колпак на ней немного скособочивается, выдавая владельца. От чернильного внимания эта оплошность не ускользает, и протеже Шерлока, вмиг преодолевая расстояние между ними, сощуривается:       - Подожди-ка... - прыткая пятерня хватается за искусственную бороду, без труда сдёргивая её. Спасибо слабой резинке, рассчитанной на пухлощёкого мужичка. - Чимин-хён! - заветное, каждый раз простёгивающее пульс имя звучит обиженно. - Я же не маленький уже!       Пак согласился бы, если бы не бэмби-гляделки и мгновенно надувшаяся губа. Спектакль проваливается буквально в данный момент, и радости на смурной мордашке совсем не прибавляется. Нужно что-то предпринять, как-то спасти ситуацию.       Тыковка усердно скрипит извилинами, пока Гук с любопытством исследует облик его личного сент-Ника:       - А твоего размера в магазине не было? - подкол почти веселится.       - Тшш, не смейся! - ворчание с театральной сердитостью добивается своего: мальчик действительно начинает смеяться. - Ладно, раз уж ты меня обнаружил, раскрою тебе самый важный секрет, - в разуме полностью складывается убедительная легенда, полумесяцы мистически сверкают. - Думаешь, Санте просто всего за двенадцать часов посетить каждую семью на планете? Вовсе нет. Поэтому я изобрёл один эффективный способ: вселяюсь в пап и других близких, как бестелесный дух, чтобы вручить всем детям их призы. Только никому ни слова, договорились?       Чон, похоже, верит. Округляет свои озёра с лакричной водой, в которой отражаются небесные мириады, и Джек опять тонет в них, не собираясь хоть когда-нибудь бороться и всплывать.       - Я, судя по всему, должен дать обещание? - серьёзный тон не шутит.       Растроганно захихикав, старший кивает. Пацан без стеснения протягивает свой мизинец и когда получает чужой, практически такой же длины, цепляется за него, соединяя их большие пальцы. Прелестно, ещё одна печать, которой штампуется и крепнет багряная нить.       - Давай я докажу тебе, что на самом деле волшебник, а не какой-нибудь шарлатан, - янтарь блестит натуральной, потусторонне-полной, селенистой Луной, но ответный, широко распахнутый космос не боится ни на грамм. Потому, что смотрит в ставшие за короткий срок родными глаза, и потому, что в нём целые галактики, туманности и млечеые пути. Среди них угнездился и серебряно-медовый спутник. Прочно. Навеки.       Такое безусловное доверие запускает внутри бенгальские огни и новогодние фейерверки. Хоть Тыквенный абсолютно не по этой, салютно-курантовой части. Однако, для такого предвкушающего, уже восторженного Гукки, игнорирует правила. Позволяет себе рискнуть, слегка отодвинуть завесу и разрешить просочиться из-под неё неподдельной магии.       Один хлопок в ладоши и ель закутывается в хрусталь, искрящий от вспышек капельных лампочек без электричества. Эта иллюминация моментально зеркалится обсидианами, сбросившими дрёму и засиявшими изумлением. Ещё один – и снежная, ажурная вязь украшений с ангелочками, упряжкой оленей, хвойными веночками и колокольчиками оплетает стены, гардины со шторами, полки. В воздухе из ниоткуда разливается аромат корицы, приправленный нотками цитрусовых и мяты.       Полумесяцы задорно подмигивают замершему в немом благоговении младшему, пока на поверхности столика, словно диковинный цветок, распускается плетёная корзинка с ворохом сладостей. В фантиково-шоколадной и леденцовой сфере Мистеру Хэллоуину нет конкуренции, даже Вилли Вонка от зависти удавился бы.       - Только сразу много не съедай, а то живот заболит, - наставляет ласковая интонация.       Не слишком обольщённый горой конфет брюнет с фальшивой оскорблённостью воззряется на «учителя учёного» и под шумок косится на упакованную непосредственно автором презента, объёмную коробку.       - А это оставь до утра. Такова традиция, - догадывается о чужом желании Не-Клаус.       Он удовлетворённо скользит зрачками по собственноручно учинённому, мерцающему убранству и хмыкает. Кто бы из его «тёмных» товарищей увидел нечто подобное – отреклись бы от соратника. Да и в целом, ваять полярно противоположный по сути и смыслу праздник – богохульство, не иначе. Но ему всё равно, Джек не верит ни в Бога, ни в рождение Христа, ни в старика с фабрикой игрушек в Лапландии и армией эльфов. Он верит в антрацитоволосого, невозможного кроху, единственного и неповторимого на всю бескрайнюю Вселенную и любые иные миры.       - Ну, кажется, всё получилось весьма неплохо. Мне, наверное, пора…       - Подожди! – молниеносно тормозит мальчуган, дёргая за полу карминовой «шубы». – Ты ведь оставишь Чимина в покое, когда уйдёшь? Вернёшь ему тело?       - Конечно!       - Хорошо. И больше не делай так, ладно?       - Как? - недоумевает блондин.       - Не вселяйся в него без спроса. Ему это вряд ли понравилось бы. Да и мне не нужен Санта и все эти чудеса. Мне нужен мой хён. Только он и никто другой. Настоящий, без всяких там духов-колдунов.       Ошеломлённый, самый подлинный хён кивает китайским болванчиком, не в силах что-то вразумительное изречь. Его донсена внезапно осеняет, и он стрелой несётся в свою комнату, спустя пару минут семеня оттуда с согнутым альбомным листом в руках:       – Держи, это я ему приготовил. Можешь открыть, но себе не забирай! Положи куда-нибудь у него дома перед тем, как исчезнешь. Я подписал, от кого.       Чуточку взволновавшиеся пальцы принимают старательно созданное послание и распахивают его страницы. Внутри на весь разворот акварелью очень красиво намалёвано усыпанное звёздной пыльцой, аметисто-индиговое небо. В центре – белый карлик с радужным ореолом.       - Я нашёл её в октябре, когда в последний раз залазил на крышу, перед тем, как моя труба окончательно сломалась. Сравнил с астрономическими картами, и на них у этой малютки нет названия. Поэтому я присвоил ей своё. В честь тебя. Ну, то есть, него.       - Звезда «Чимин»? – растроганно сипят пышные губы.       - Звезда «Dream», - смущённо хохочет Чон, нетвёрдо озвучивая иностранное слово.       Вспыхнувшие чайные чашки долго, тягуче и немигающе гипнотизируют застеснявшегося малыша, понимая мотивы, но всё ещё не надеясь на то самое. А зря.       Потому что на следующий день вскочивший с рассветом Гук мчится распечатывать таинственную коробку и достаёт из неё крутой, огромный телескоп. Потому что он, сразу раскусив уловку старшего, даже не пытается заглушить щемящие за рёбрами клапаны и ураган белокрылых бабочек в солнечном сплетении.       Потому что с каждым будущим годом незримая красная нить крепнет, проникает в капилляры и от мизинца струится к сердцу. Потому что однажды, достигнув рубежной черты, Пак решается рассказать всю правду о том, кто он и какими «фокусами» владеет. Ведь они равняются: в один из сентябрей им обоим по семнадцать.       И тогда Чонгук не пугается. Не бежит, не отторгает. Верит, как изначально поверил в него Джек. Принимает со всеми, не фигуральными скелетами в шкафу. Не уповает на приглашение, а сам просит взять с собой. Показать другие измерения и родное, тыквенное, летучномышное. Всадник Осени отнекивается, предупреждает, что попав на изнаночную сторону, перестаёшь быть человековым, теряешь способность стареть и принадлежать к людской реальности. А брюнету не страшно, ведь если Чимин согласен провести с ним вечность, то и он счастлив с воплощением самой заветной мечты остаться на-все-гда. .