by the way

Вещей у Питера оказалось не многим больше, чем у Старка – они все помещались в небольшую походную сумку, и на их сбор у юноши ушло около десяти минут, большую часть которых он напряженно решал, что можно оставить в машине на случай, если он больше никогда с ней не увидится. Тони не знал, как успокоить его. Ему показалось, что прикосновения и ласки будут излишни, а правильные слова просто не шли в голову. И приходилось молчать. Молчать почти траурно, бесцветно глядя под ноги или на Питера, в судорожной тревоге поправляющего одеяла на матрасе, перекладывающего подушки с места на место и будто намеренно тянущего время. В сервисе, где им пришлось оставить Пикколо, сказали, что беспокоиться не о чем – машина будет в Атланте уже через неделю и останется ждать хозяина на бесплатной стоянке в течение полугода. Питер менеджера совсем не слушал – нервно мял пальцы и пропускал мимо ушей все подряд, и вопросы, и полезную информацию, и совершенно пустую болтовню, и Старку пришлось легонько задеть юношу плечом, когда настало время отдавать ключи. Тони никогда не был в Лос-Анджелесе несмотря на то, что с детства варился в густом голливудском бульоне. По работе его частенько мотало по штатам, но за пределами съемочных павильонов без особой необходимости он не появлялся, и, так получилось, кроме родного Нью-Йорка, отпускных Тбилиси и Стамбула и – изредка – Бостона, где жили родные Пеппер, Старк, по сути, не видел ничего. Да и надобности особенной не испытывал – вдали от дома чаще всего существовать было тоскливо, перелеты утомляли, съемки отнимали много сил… Город казался враждебным, ложным, избыточным в своих декорациях, оставшихся после старых фильмов. Настолько Старку не хотелось верить, что они добрались - отовсюду мерещилась бутафория, все будто было картонное, игрушечное, хлипкое. Казалось, вот-вот совсем рядом раздастся восторженное «снято», и вокруг расступятся плоскости хромакея, из-за них выйдет съемочная группа, и павильон оживится, обнажит нутро. - Еще в тот день, когда мы встали в поле… - они ждали на остановке автобус до аэропорта - на утренней улице было зябко, и Тони пришлось отдать юноше свою единственную теплую вещь – темный джемпер с высоким воротом, в котором тот утонул, но, во всяком случае, согрелся, - Вы так смотрели на звезды, что мне захотелось показать вам больше. - Ты показал столько, сколько смог. У нас было не очень много времени. - Я думал… думал, что вам, возможно, придется потом возвращаться обратно… - И что, повез бы меня еще и до Нью-Йорка? – мальчишка многозначительно промолчал, и Старк вдруг почувствовал, что совсем не заслужил такого попутчика, - Я плохой человек, Питер. И уж точно не тот, из-за кого ты должен так расстраиваться. - Вы убиваете людей? – Питер поднял на него насмешливый взгляд. Тони оторопел. Давай, скажи ему: я не убиваю людей, я их огорчаю. Я пользуюсь наивностью юных мальчиков, тайно их вожделею, распускаю руки, лезу, куда не следует; заставляю влюбиться, а потом бросаю, ведь мне ничего не стоит; дома у меня есть подушка безопасности, она ждет меня и любит, и я люблю ее тоже. Что, уже не так хочется откровенничать? Тони попытался унять нагнетающуюся в груди дрожь. Никаких «юных мальчиков» не существовало и в помине, Старк никогда до этого не позволял себе такие вольности – он был верным мужем, пусть порой и вел себя просто отвратительно. Питер стал его единственным послаблением. Это послабление нельзя было оправдать непросто сложившимися обстоятельствами, но оно и не клеймило его. Он не сделал ничего плохого – просто не успел. - Хуже, - только и сказал мужчина, надломив губы в улыбке. Во рту у него стало совсем сухо. Юноша и впрямь показал Тони достаточно, чтобы тот пересмотрел свои взгляды на путешествия, но, Старк был уверен почти на сто процентов, без Питера это будет уже совсем не то. Во многом только благодаря неподражаемой юношеской харизме мужчина так легко перенес весь этот путь – не заполни мальчишка все его мысли в этот непростой период, он бы уже в Сент-Луисе надрался в хлам на последние деньги. А дальше и думать страшно. Принялся бы звонить Пеппер, моля о прощении? Вызволил бы Эдвина из Нью-Йорка, чтобы тот забрал его обратно к чертовой матери? Или, решив, что с него хватит, попытался бы напиться до состояния овоща, надеясь, что после такой попойки проснуться ему больше не удастся? Вряд ли Питер осознавал, из какого болота вытащил Старка, бесцеремонно объявившись в его жизни на старом минивэне с глупой собакой подмышкой. Теперь оставалось только надеяться, что они разойдутся обратно по своим мирам безболезненно, и это странное, жаркое лето не будет являться Старку в кошмарах или, что еще хуже, в эротических фантазиях; мужчине хотелось оставить Питера красивым июльским воспоминанием, фотографией на стене, которая сперва будет настойчиво приковывать взгляд, а потом сольется с пестрым паттерном на обоях, станет неотъемлемой частью обстановки, приестся. Разумеется, он понимал, что оставит след и на стенах Питера. Но что это будет за след? Выжженное пятно, рисунок мелками или такая же небрежная фотография залитого солнцем пейзажа, открывающегося с переднего сидения машины? Тони понятия не имел, что у Питера на душе, и, возможно, отчасти и из-за этого не знал, как подступиться к нему в последние часы. Было ясно, почему он опечален, но догадывался ли он об истинной причине, по которой Старк не подпустил его слишком близко? Осознавал ли беспомощность мужчины? Улавливал ли, что именно произошло и на каком основании? Недосказанность рождала сомнения. Юноша был разумен, но многого в жизни еще не понимал. В его стихийных объятьях на парковке перед аэропортом Тони отчетливо чувствовал отчаяние. Питер цеплялся пальцами за его одежду, словно это, как и его прятки в одеяле перед расставанием с Пикколо, действительно могло предотвратить неминуемое, отозвать билеты, заставить тетю передумать, а Старка - заговорить. Мужчина напрягся. Еще одна неприятная, почти забытая деталь оставленного мира - здесь, в отличие от полупустых трасс, которые они рассекали в течение полутора недель, его с куда большей вероятностью могли увидеть и узнать. Вряд ли пара фотографий Старка в чьих-то объятиях с разных ракурсов сделает его жизнь проще. Вне дороги им правила рассудительность и почти старческая чопорность, а не сантименты. Иначе, он, конечно, обнял бы юношу в ответ. Погладил бы его между лопаток по чуть ссутулившейся в неуверенности спине, возможно, даже поцеловал бы целомудренно в лоб или прижался щекой к непослушным кудряшкам. Позволил бы себе пофантазировать, что было бы, если бы все сложилось иначе – Питер мог отвезти его обратно или остаться с ним ненадолго здесь, они могли путешествовать до конца лета, забыв обо всем. Старку давно не восемнадцать лет, чтобы проявлять такую инфантильность, и это давно забытое чувство вывернуло его наизнанку, когда он все-таки отстранил Питера, положив руки на худые плечи. - Простите, мне не стоило… - Послушай, Питер… - при одном только взгляде на него Тони напрочь забыл все, что хотел сказать. Юноша смотрел на него в напряженном ожидании – брови к переносице, губы искусанные. Болезненный удар под дых. «Мы ведь хорошо провели время?» Звучит ужасно грязно. Не позорься. «Вот мой телефон.» Боже, нет. Ты не дашь ему свой телефонный номер, старый козел. «Уверен, в твоей жизни будет еще много…» … - Тебе не нужно просить прощения, - сдавленно отозвался Старк после выматывающего диалога с самим собой, - Мне нужно, но мое имя это не очистит, - мысли в кучу едва собирались. Он похож на самого себя много лет назад, отказывающего девятикласснице, пригласившей его пойти на школьный бал вместе – ранить не хочется, но нож уже в теле, а оставить его нельзя, - Ты не представляешь, как помог мне. То, что ты сделал для меня - бесценно… У меня никогда не появится столько ресурсов, чтобы я смог… ответить тебе тем же. К тому же, я еще и страшно перед тобой виноват. - Вам не стоит об этом беспокоиться, - отмахнулся Питер, опуская глаза, - У моих метаний по Америке хотя бы появилась причина. - Нет, дело не только в этом, - Старк сжал пальцы на его плечах чуть сильнее – он все-таки не понимал до конца, и, если ему станет лучше после этого, мужчина был готов все рассказать, - У меня в тот момент в жизни происходили очень… очень неприятные вещи, и ты помог мне отвлечься. И сейчас мне очень страшно думать о том, что случилось бы, если бы не ты. - Мистер Старк… - Я ничего не могу сделать для тебя… - Вам и не нужно. - …Я плохо поступил. - Это ничего, - юноша слабо улыбнулся, чуть склонив голову. Даже сквозь тоску проглядывало озорство, и Тони задохнулся, разжал пальцы. «Это ничего» - кто вообще так говорит? - Я знал, на что иду. Он… знал? Стич, все это время послушно сидящий возле хозяина, тихо заскулил, весьма доходчиво выражая все, что творилось в ту секунду у Старка на душе. Должно быть, замешательство на лице мужчины стало почти осязаемым – юноша разглядел его и, чуть тушуясь, объяснился: - Мужчина, который отбуксировал Пикколо, помните? Он так вами восхищался, и я загуглил ваше имя, пока вы спали… Старк оторопел, глядя на Питера, нервно дергающего пальцами за рукава отданного ему мужчиной джемпера. Стыд обжег щеки, и Тони захотелось непременно провалиться прямо здесь. Не потому, что правда всплыла на поверхность, но потому что Питер узнал обо всем сам, обходными путями, не через первые уста. Смотри – у тебя появилось оправдание. Юнец добровольно отдался женатому мужчине и нисколько об этом не жалеет. Легче от этого не стало. Что-то премерзкое все равно сидело в душе, выворачивая Старка наизнанку. И что сказать теперь? Извиниться снова? Сознаться во всех грехах своих, возводя руки в небо? Оставить юношу прямо так, убежать от сложностей, поджав хвост? И Тони сдался. Сдался и сделал последнее, на что хватило сил и уверенности – осторожно обхватив запястье Паркера, увел его чуть дальше от любопытных глаз, насколько это было возможно, и, прижав к первой же попавшейся стене, горячо поцеловал. - Я найду тебя, хорошо? – между поцелуями шептал он в чужие губы, едва дыша. Питер почти не давал ему возможности закончить фразу – стоило мужчине чуть отстраниться, он жался ближе, удерживал его лицо холодными ладонями, - Не хочу ничего обещать, но я очень постараюсь. Наверное, Тони понял слова Питера про Железного Дровосека только в тот момент, когда тянуть уже было нельзя – до рейса остается час, регистрация объявлена, Стич сидит в переноске, громко дыша за железными прутьями, и щемота в сердце не дает отпустить узкую ладонь. Дороти спешит на самолет домой, а ее Железный попутчик, сердце которого снова забилось, теперь терзается в душевных муках. Вот оно, стучит под ребрами. Никуда никогда не пропадало. И не пропадет, если приложить усилие – Питер просто напомнил, как им пользоваться, раскрутил проржавевшие шестерни. И все замкнулось: юноша всучил ему помятый листок с небрежно набросанными цифрами, принял из его рук тяжелую сумку с вещами, сверкнул напоследок своей неповторимой, очаровательной улыбкой, и скрылся в дверях аэропорта.