Will you save me?

      Когда весь мир - черно-белые клавиши, когда жизнь размеренна, а каждый день распланирован, просчитан по минутам... Жить намного проще. Вроде и смысл есть, и не так холодно. Что еще нужно?        Лихт всегда считал холод синонимом одиночества. Не тот холод, конечно, что мы чувствуем выходя на улицу в мороз, вовсе нет. Душевный холод, сравнимый разве что с пустотой. То самое чувство, когда у тебя, вроде бы есть все, чего можно лишь пожелать, но все равно не хватает чего-то такого важного, родного, теплого.       У Лихта и правда было все: успешные богатые родители у которых вовсе не было времени на собственного сына за постоянными гастролями, куча дорогих вещей от которых веяло лишь холодной пустотой и даже несколько друзей-пианистов которые намного охотнее общались друг с другом, слишком завидуя богатству и таланту Лихта... Вскоре общение с ними сошло на нет, однако, так ли это важно? У Лихта даже питомец был, милый котенок по кличке Эдвард*, только и с ним расстаться пришлось, когда еще маленький мальчик стал кататься с гастролями по миру. Тодороки оставил Эда одной из служанок в своем особняке, миссис Бейли. Женщина всегда была добра к мальчику, так что он справедливо рассудил, что его котенку будет хорошо с ней...       Если честно, Лихт очень скучал по дому, мотаясь по бесконечным концертам, однако, ему очень нравилось играть. Тишина ведь так похожа на пустоту, верно? И мальчику нравилось представлять, что он - ангел, посланный спасти этот мир с помощью своей прекрасной музыки, подарить людям частичку тепла. Спасти их... Вот только, мальчик совсем не думал о том, кто же спасет его самого...       В любом случае, каждый раз, возвращаясь домой из очередного тура, Лихт чувствовал долгожданное тепло. Миссис Бейли с улыбкой встречала его у двери особняка, у ног терся и громко мурчал Эд. А иногда, еще и родители возвращались домой в то же время, что и мальчик. Вот тогда ему и правда казалось, что он самый счастливый на Земле, ему было так тепло... А дом наполнялся звуками: голоса родителей и слуг, мурчание кота, его собственная игра на пианино - особая, только для этого места, наполненная каким-то почти мистическим теплом, вызывающая лишь улыбки... Одиночество отступало и казалось, что так будет вечно.       Однако, чем старше парень становился, тем больше у него было концертных туров, тем реже его отпуск совпадал с выходными родителей и меньше времени он проводил в одном австрийском особняке. А однажды, прямо посреди масштабного кругосветного тура позвонила миссис Бейли. Женщина, чуть не плача, сообщила, что Эдвард умер... И тринадцатилетний Лихт не смог сдержать слез. К сожалению, тур прервать не получилось, слишком уж он был важен. Но Кранц, на тот момент уже около двух лет бывший менеджером Тодороки, все же устроил пареньку двухдневный перерыв. Все два дня Лихт просто валялся в своем номере, тупо смотря в потолок, укутанный в несколько махровых одеял, почти не реагируя на время от времени заходящего в комнату менеджера. Юному пианисту казалось, что в номере очень холодно, хотя на дворе стояло жаркое лето. Парень еще неделю был в похожем состоянии, его колотило, хоть температура и была в норме. Он жил буквально на автомате, но все равно умудрился неплохо отыграть два концерта.       К концу того злополучного тура Лихт вроде как пришел в норму. По крайней мере, всем так казалось. Один только Кранц чувствовал, что что-то в мальчишке изменилось. Он стал каким-то более отстраненным, холодным. И до этого бывшие редкими улыбки почти перестали появляться на его лице, от чего он выглядел старше. На камеру же, паренек улыбался совсем уж фальшиво. Даже странно, что никто кроме менеджера этого не замечал. А Розен Кранц просто не знал что делать. Всеми силами старался сделать хоть что-то, но в ответ получал лишь непроницаемый взгляд.       По возвращению домой, Лихт долго беседовал с миссис Бейли, закрывшись с ней в кабинете отца - того все равно уже который месяц не было дома. Вышел из комнаты парень тогда с совершенно странным взглядом, и, слова не сказав Кранцу, убежал в сад. Менеджер заглянул в кабинет - старая служанка перевела на него взгляд, тихо говоря: - Он так сильно изменился... Бедный мальчик, как же ему холодно... - И разрыдалась.       Кранц нашел Лихта в саду, возле небольшой могилки под сакурой. Парень обнимал камень, служивший надгробием, его глаза лихорадочно блестели, он кусал губы и что-то тихо, неразборчиво шептал, кажется - извинения. Но не плакал. Розен молча присел рядом и легонько коснулся его плеча. Лихт вздрогнул и обернулся. Все так же молча, менеджер приобнял своего подопечного, а тот лишь тихо вздохнул, и прижался к нему. Это был один из немногих на памяти Кранца моментов проявления слабости Лихта Джекилленда-Тодороки.       Следующее потрясение случилось уже через три года. Тогда Кранц в первый и последний пока раз видел истерику знаменитого пианиста.       Была середина осени. Лихт весь день провел в репетиционном зале, а вернувшись узнал, что миссис Бейли на скорой увезли в больницу. Розен без вопросов отвез парня туда, вместе с ним сидел в палате, слушая неутешительный вердикт врача. Все так же без вопросов он отменил тур, что должен был начаться в скором времени, переделал график пианиста так, чтобы у того каждый день было время зайти в больницу. Менеджер прекрасно знал, как много значит для Лихта старая служанка.       К сожалению, женщина до конца осени не дожила... Кранцу до сих пор в кошмарах снится дождливый ноябрьский день. Лихт в абсолютно черном костюме казался смертельно бледным и очень худым, а в глазах его отражалась бесконечная ледяная пустота. Случайно встретившись с ним взглядом, менеджер тогда ужаснулся - ну не мог быть у шестнадцатилетнего парня такой усталый взгляд, выражающий одновременно слишком многое и совершенно ничего... Розен помнит, как лил с неба дождь, мешая похоронной процессии, как гроб все-таки скрылся под землей, как понемногу разошлись люди, а Лихт все стоял одинокой темной фигурой под большим черным зонтом... Как кладбище опустело, а дождь все продолжал идти, и лишь Кранц с Лихтом стояли среди могил и дождя, перед одиноким деревянным крестом. - В черно-белом мире не так холодно, - тихо произнес Тодороки. Розен до сих пор не понял до конца, что значила та фраза, однако, для Лихта она явно имела смысл.       Резкий порыв ветра вырвал из рук пианиста зонт и понес по грязной дороге вдоль надгробных плит, крестов и оград. Лихт же так и продолжил стоять на месте, не шевелясь, только руки опустил безвольно. Вмиг намокшие волосы и одежда неприятно липли к телу, но он будто бы и не замечал. Кранц подбежал к нему, пытаясь скрыть от дождя хотя бы своим зонтом, но лишь случайно, легко коснулся волос пианиста - и тот рухнул на колени, прямо в грязь, тихо всхлипывая.       Розен отбросил зон, наконец понимая, что тот уже не поможет, и опустился на колени рядом с Лихтом, прямо напротив него. Парень перевел покрасневшие глаза на менеджера и горько улыбнулся: - Она была мне второй матерью, кажется. Она любила меня... А я ее... - Последняя фраза была сказана полушепотом, и Кранц скорее угадал, чем услышал ее в шуме дождя. И он, как и три года назад, молча притянул парня в свои объятия. Лихт вцепился замерзшими пальцами в его пиджак и зарыдал. Громко, надрывно, выпуская всю боль, что годами копилась в его сердце и почти задыхаясь от ее переизбытка.       Тогда Розен понял, что даже если Лихт его когда-нибудь решит уволить, он все равно никуда не уйдет. Тодороки стал ему как младший брат, которого у Кранца, на самом деле, никогда не было.       С того дня Лихт изменился еще сильнее, будто стену ото всех выстроил, даже Кранцу сквозь нее не пробиться было порой. Но парень менеджеру доверял, и тот был рад хотя бы этому. Конечно, было бы лучше, если бы он хоть иногда делился своими чувствами, а не смотрел на мир с холодным безразличием и какой-то неясной агрессией...       А потом в жизни Тодороки появился Хайд. Да, Кранц неслабо удивился, когда узнал, что ежик, подобранный пианистом на улице - вампир, проживший не одну сотню лет. И даже не на шутку испугался за жизнь подопечного. (А потому перерыл все доступные материалы, что касались вампиров, узнал про базовые средства их ослабления и обороны от них, и тогда уже более-менее успокоился)       Хайд не совсем понимал, почему выбрал своим новым Ивом именно этого мальчишку. Да, парень был довольно умен и талантлив, однако, характер у него был, мягко говоря, не очень. Он был первым, на памяти Хайда, человеком, который самостоятельно призвал управление и не впал в шок, узнав, что перед ним вампир, а бросился в атаку. Ну, по крайней мере, с ним не было скучно...       И почему-то, сколько бы Лоулесс не находился с новым хозяином, тот все никак ему не надоедал. Бесил иногда, конечно, что было, к слову, взаимно, но не надоедал.       А Лихт, на самом деле, порой видел в глазах сервампа отражение точно такого же холода, что окружал и его. Вот только Хайда совершенно нельзя было связать с одиночеством. Там где был вампир - отступали пустота и тишина, ведь он, кажется, совершенно не умел быть тихим. Даже в образе ежа фыркал почти постоянно, отвлекая пианиста от дел и репетиций. И Лихта, привыкшего самостоятельно прогонять тишину своей музыкой, это почему-то бесило. Он просто не мог сосредоточиться.       Вряд ли бы Хайд кому-либо признался, но он и вправду восхищался Лихтом. Парень действительно потрясающе играл на пианино, да и его вере в себя можно было бы позавидовать. А еще парень был красивым, но об этом Хайд уж наверняка никогда и никому не скажет. (Что забавно, Лихт о своем сервампе думал тоже самое). Иногда Хайд пытался представить, как выглядит настоящая, искренняя улыбка Лихта - не предбоевой оскал-ухмылка и не фальшивая глянцевая улыбка для камер репортеров. Ведь согласитесь, странно жить с человеком, но так ни разу и не увидеть его улыбки... ___________________ * Просто для справки: Эдвард Хайд - альтернативная личность доктора Джекилла, из романа "Доктор Джекилл и мистер Хайд" :) я не знаю зачем нам эта отсылка, но пусть будет)