Я и есть сам Дьявол.

      Тихий шёпот на ухо, что забирается под кожу, обкалывая каждую мышцу и заставляя её каменеть на глазах. Тот самый нечеловеческий шёпот, что преследует уже долгое время и не даёт вздохнуть нормально. Тот самый шёпот, что заставляет паниковать в любой месте, один ты или с кем-то, в толпе ты или у знакомого в гостях. В квартире стоит грохот, все повалено на пол, словно здесь был поединок не на жизнь, а на смерть. Каждая стеклянная вещь валяется осколками на полу, как и все мечты Мина (и мои тоже). Говорят, хладнокровие с рождения, но иногда ты становишься словно подопытным этой жизни, её новый эксклюзивным блюдом от шеф-повара, она пробует тебя на вкус, а если ты пока не дошёл, то она тебя пережеванного выплюнет обратно и вновь начнёт готовить. Чистое безразличие воспитывается, появляется с возрастом, некоторые не достигают этого мастерства, оставаясь нервными комками по жизни. С ними веселее, то, как они бесятся, ненавидят себя, боятся… Мин Юнги боится. С дрожью в руках он заползает в ванную, что наполнена ледяной водой, и закрывает глаза, не роняя и слова. Этот холод ничто по сравнению с тем, что он чувствует, когда слышит его. И он — это не Бог, что спустился на Землю, не существо, что было обязано помочь потерявшемуся в этом мире. Одежда намокает и липнет к бледной коже, охлаждая ещё больше тёплое тело. Руки безумно трясутся, сковывают вокруг себя, пытаются согреть, но сил вылезти из ванны нет. Холодно и страшно становится настолько, что зуб на зуб не попадает, невольно чувствуешь, как хлопают ресницы, стараясь полностью обездвижить себя, но безрезультатно. Сзади присаживается фигура, что сначала долго смотрит в гладко выбритый затылок, а потом окольцовывает тонкую талию, впивается когтями ногтями в белую и хлипкую ткань, пробивая ещё и кожу. Тёплая и густая кровь медленно, крайне медленно покидает тело. Глаза всё ещё закрыты. Страшно. Безумно страшно даже надеяться на то, что станет легче. Всё сковывает тебя, нет желания сил даже двигаться. Тебя словно прикрепили ко дну белой ванны, обнимают со спины, что-то шепчут неразборчиво. Руки поднимаются вверх по телу — к шее, а потом к подбородка, закрывая рот и нос, преграждая путь кислороду, что так необходим человеку запутавшемуся. — Чш-ш-ш, малыш… Успокойся, всё наладится, верно? Всё обязательно наладится. Такие успокаивающие слова, так хочется остаться в них, размокнуть как суфле. Мин легко кивает, наклоняясь назад и расслабляясь в чужих руках, пока его шею выцеловывают. Каждую линию недавно набитой татуировки выделяют краткими прикосновениями невероятно нежных губ. Их обладатель не достоин их, таких девственно чистых и мягких. Ванна наполняется алой кровью, что смешалась с водой. Теперь она красит стенки ванны и некогда чистую одежду. Руки, царапая кожу на лице, позволяя течь крови, спускаются на шею, чуть сжимая, слегка душа, позволяя Юнги хрипеть. — Я же говорил, малыш, что всё будет хорошо. Так будет легче. А ты мне не верил, — цокает так беспечно Хосок. Или то, что от него осталось. Или то, что так долго пряталось в нём. Или то, что было всегда, но не было самого Хосока. — Не верил, — поддакивает Юнги и елозит, раскладывая руки по бортикам ванны. «Порезы… Откуда эти порезы?» — проносится в голове у парня, когда он замечает кровь, текущую теперь и оттуда. — Так красиво, — шепчет Чон, целуя в щёку, а потом освобождая руку и стирая с бортиков чужую кровь, чтобы облизнуть её и зашипеть. — И вкусно… Так вкусно, малыш. Ты был такой нежный… — А ты такой пугающий до чёртиков. — Я не могу быть пугающим до чёртиков, я есть сам Дьявол.

***

Слёзы стоят в глазах. И носом шмыгает, как дурачок. А Хосок усмехается, ведь ему действительно смешно с этого наивного мальчугана. С того, как он доверился кому-то, кого не знал, а потом позволил сблизиться. С того, как он считал себя эгоистом, хоть был одним из самых невинных существ. С того, как он боялся быть кем-то важным в чужих жизнях и остался пустым местом. С того, как он жаждал быть великим, но в итоге остался незамеченным. С того, как он боялся быть одиноким, хоть и не замечал, что именно такой он и есть. С того, как он себя ненавидел, хотя мог бы любить себя. Ему было весело, ведь этот человечишко так легко ему достался. Ему было весело, ведь новая игра была так легка, а конец её будет ещё прекрасней. — Малыш, иди ко мне, — рассмеялся по новой Хосок, подзывая в свои объятия парня, который как верная собачка, что давно замёрз, стоя на улице. Юнги подбегает и прижимается к крупной фигуре, что как ему казалось убережёт от любой беды. Он жмётся так крепко, потому что этот человек для него все, ведь он показал, что такое быть. Он распределил его жизненные ценности, всё то, чем можно жить, для чего стоит жить. Но Хосок же и станет его погибелью. Чон раскрывает пальто и прячет парня у себя под боком, согревая и охраняя. Шапка с помпоном щекотала чужой выбритый подбородок, даже не вызывая счастливой улыбки. На лице появляется оскал, глаза темнеют, грозный шёпот вновь сводит с ума: — Малыш, скоро всё закончится. Тебе не придётся страдать из-за людей, скоро нам будет весело, а тебе совсем не страшно. Когти выпускаются прямо в тело, позволяя его согревать, хотя ничего тёплого, ничего греющего, откровенно говоря, нет. Хосок ледяной, он наполнен ненавистью людской, сводит с ума, заколачивая чужие раны и корябая новые.