Be my safety...

…как бы глупо и шаблонно это не звучало, но он всегда приходил в одно и то же время. Ровно через двадцать четыре часа. Ни секундой раньше, ни секундой позже. Его появление выдавал только скрип ржавых болтов на двери подвала. Под его хищной походкой не было слышно даже шороха песка. Киллиан запирал дверь на засов, чтобы особо извращенные и любопытные члены террористической организации по ту сторону стен даже не подумали «присоединиться». Стоял неподвижно на месте еще какое-то время, убеждаясь, что «соратники» убрались прочь, и только потом также медленно, без желания, приближался к своей жертве. Абсолютно безмолвно опускался на колени рядом с дырявым матрасом и выжидающе упирался взглядом голубых глаз в Марси. Он не называл ее пленницей, игрушкой, подстилкой или любыми другими доступными ему в этой ситуации словами, ни один на один, ни при «соратниках». Киллиан вообще предпочитал лишний раз не раздражать агента Каппел своим голосом и лишними звуками, хотя и понимал, что стоит изредка подтверждать свои действия за закрытыми дверьми не только остающимися на теле женщины ссадинами и синяками, но и грязными, унизительными словами, на которые пускают слюни ублюдки наверху. Киллиан не считал себя «хорошим парнем», как выражался Стерлинг, но даже среди «плохих парней» те, из-за которых он здесь, считались самыми низкими и бескомпромиссными тварями по ту сторону закона. Только пугающая слава Киллиана и его стальные когти – особенно стальные когти – не позволили организации отказаться от участия в их деятельности некогда проигравшего агентству «хороших парней» убийцы с рукой робота. В последнее время Киллиан все же очень жалел, что связался с этими сволочами. Даже у него были принципы, да и конкретная цель ранее в виде мести Стерлингу и ему подобным, но… Эти ублюдки как свора гиен жрали и убивали всех и все, что попадалось на пути. - Может, уже подашь признаки жизни? Еще минута и выбьешься из своего графика. – Марси прерывает размышления Киллиана о паршивости ситуации тем, что звенит наручниками и хватает его за ворот рубашки. Киллиан выдыхает, все еще не способный решить для себя, кому в этот момент хуже. Ему, обремененному каждый день размышлениями, как бы продлить Каппел жизнь еще на денек, передать данные Стерлингу, не провалить свое прикрытие перед террористами и в принципе выбраться из всего этого дерьма хотя бы дышащим. Или Марси, каждый день, с момента пленения, испытывающей на себе его болезненные прикосновения и более только ради поддержания легенды о том, что Киллиан ее пытает, но с холодным разумом и решительным блеском в зеленых глазах. - Не важно, что для этого понадобится, - я завершу свою миссию. – любит повторять Каппел, когда Киллиан слишком долго бездействует, и не понятно, пытается она себя настроить на грядущее, или же убедить своего мучителя в том, что не боится ни его безумства, ни боли, ни унижений. Марси и так прекрасно известно, прекрасно слышно из-за стен, как хохочут и захлебываются слюнями часовые, обсуждая и воображая, в каких позах и как долго Киллиан имел пленницу. Чем и как оставил на ней следы, и как долго ему еще будет интересно играть, прежде чем командир подпустит к единственной на ближайшие десяток миль женщине других бойцов. Киллиану известно, что другого способа «играть пытку» без нанесения тяжких увечий Марси нет. Либо так, либо ломать кости, растягивать и резать суставы, вырывать ногти, зубы, снимать скальп… Делать то, что в итоге выведет Марси из списка бойцов, а Стерлингу и этой миссии она была нужна дееспособной. Марси снова сжимает ворот Киллиана и настойчиво тянет на себя. У Киллиана клокочет в глотке, когда Марси, оскалившись, отворачивается. Его руки уже привычно хватают ее за плечи и за секунду жестко придавливают к матрасу. Марси упирается щекой в пыльную ткань и шипит разгневанной кошкой. Киллиан играет без желания, но очень убедительно. Всегда держится у нее за спиной, не пытается заглянуть в глаза или более того – поцеловать. Последнее он позволил себе сделать только единожды, в первый раз переступив порог подвала и сказав: «Укуси меня так сильно, как только можешь». Тоже для поддержания легенды… Марси порвала ему губу от злости, и больше они не ввязывались в это. В последствии любопытные ублюдки с той стороны двери обращали внимание только на покрытые каплями крови руку и протез Киллиана. Иногда он царапал ее спину, бедра и шею. Иногда, пока Марси готовилась отыгрывать свою роль, резал когтями себя, чтобы добавить побольше красного в антураж и избавиться от расспросов «начальства», почему он так мягок с девчонкой. Собственные раны он умело скрывал под многими слоями одежды. У Марси такой роскоши не было, и ее уже давно не волновало, что на ней надето и надето ли вообще. Киллиан надавил протезом на основание шеи Марси, здоровой рукой вцепившись ей в бедро и заставляя приподняться на колени. Оставил новую порцию синяков и заскрипел зубами. Он никогда не был поклонником насилия над женщинами и честно признавался себе перед всей этой историей, что может дать лиху, но даже исхудавшая от плохого питания, с синяками и едва зажившими порезами, Марси была хороша собой. А мужчине по сути вполне хватает такого вида. Когти снова царапают шею. Марси шумно дышит, скулит и хватается за старые трубы руками, чтобы иметь хоть какую-то опору. На ее запястьях метки от наручников. Она закрывает глаза и твердит себе, что так нужно, чтобы завершить миссию. Киллиан закрывает глаза, чтобы не видеть, что он творит…