Be my safety...

Киллиан одновременно боялся и ждал этого дня. Тех самых двадцати четырех часов, во время которых кошмары поглощали его всего без остатка, лишая связи с настоящим. Воспоминания о пережитом много лет назад утягивали словно зыбучие пески, трясина на самое дно, откуда не было выхода вплоть до рассвета. И как бы Киллиан не старался избежать этих дурных видений, как бы не мучал себя бессонницей – рано или поздно прошлое настигало его и отыгрывалось за все упущенное время. Вместо двадцати четырех часов Киллиан умирал несколько недель… Не способный сбежать от собственной памяти, Киллиан смирился и каждый год, в одно и то же время, по собственной воле отдавался кошмарам. Перед началом мучительных видений, почти сутки его ожоги начинали ныть и гореть сильнее обычного. То место, где рука соединялась с протезом, разрывалось от боли, пропуская тысячу разрядов к плечу, а от него – по всему телу так, что бывало Киллиан терял опору в ногах. В такие часы он вообще старался не покидать стен своего убежища, чтобы не показаться слабым, не дать противнику повода думать, что у того есть шанс одолеть его. Не дать также и «союзникам» пробраться под кожу и нацелиться на Ахилесову пяту. Он не принимал лекарств, не пытался как-то облегчить боль. Он просто терпел и отсчитывал оставшиеся до начала кошмаров секунды, забившись словно израненный зверь в самый темный и малодоступный угол. Так ему было спокойней, так ему казалось, что в ближайшее время вредить ему будут только собственные демоны, а весь мир остается там, за полоской света под дверями, ждать его возвращения. С призраками его бездны нельзя было найти общий язык. Киллиан не желал его искать, чувствуя ответственность и вину за то, что тогда, в Киргизии, посмел выжить только он один. Когда часы пробивали полночь судного дня, Киллиана утягивала сотня изгнивших, пропахших дымом и кровью рук. Он не успевал захлебнуться, когда грязь и мусор попадали в глотку – его внезапно выбрасывало на горячий песок, а сухой воздух обжигал глотку. В ушах тут же со всех сторон раздавался противный быстрый, словно пульс, писк, а после – взрывы. Один за одним, снова и снова. В мельтешении фигур, знакомых и не очень, Киллиан отчетливо видел себя будто со стороны. Такого же бойца, ранее пытающегося разделаться с противником, с американским агентством и проклятым Лансом Стерлингом, но сейчас…бегущего в укрытие. Тянущего на плече уже лишившегося ноги и…жизни соратника. Измазанного кровью своих же людей. Их разрывало на кусочки на глазах Киллиана, а он ничего не мог сделать. Ни одно из оружий или стратегий не могло противостоять всей огневой мощи и изобретениям, которые притащили американцы, а конкретно – Стерлинг. Самоуверенный, с самодовольной рожей, считающий, что все, что он делает, во благо и истинно верно, не обращая и толики внимания на падающие трупы за его спиной. Людей Киллана хоронило под обвалами, покореженным металлом. В них вонзались осколки стекол, обломки того, что должно было их защищать – баррикад. Они задыхались от едкого дыма и заживо сгорали в голодном пламени. Крики каждого, кого Киллиан знал, кем дорожил, кого считал семьей, каждый по отдельности и все разом звенели в голове. Оружию все равно, кого забирать, и Киллиан, скрипя зубами от бессилия, с особой болью наблюдал за тем, как гибли женщины и дети. Уже повзрослевшие, почти совершеннолетние, но все такие же юнцы, и совсем маленькие, едва говорящие и лишь вчера хлебавшие материнское молоко. От детей после нападения не оставалось даже ошметков… Раз-два-три-четыре… И снова-снова-снова. Радужные вспышки то справа, то слева, то над головой. Красные от крови. Черные от дыма. Все оттенки желтых и оранжевых от выстрелов. Словно старая пленка, которую внезапно решили поменять на другие слоты, картинка в Киргизии сменялась развалинами, где вокруг Киллиана, вырываясь из-под земли, столбами взлетали к небу десятки разноцветных фейерверков. Для их изобретателя и других людей эти цвета знаменовали победу, праздник, веселье… Киллиана они вернули в кошмар почти на полгода раньше положенного. Он остолбенел, не понимая, остался ли на месте, или безумство поглотило его и уже выдернуло в пекло прошлого сражения. Лицо и горло обожгло. Рука взорвалась болью. Киллиан вновь был в своем теле посреди огня и взрывов Киргизии. В колени вонзались осколки, руки хватались за шею в попытках содрать одежду, избавиться от пламени, лишь бы перестало так болеть, но становилось только хуже. Киллиан содрал платок, воротник, цепочку с жетоном – обычно помогало и становилось легче. В этот раз сложилось впечатление, что на место предыдущих раздражитель пришла удавка, что сдавливала глотку все сильнее и сильнее. А еще пронзала тело разрядами тока… Киллиан задыхался от дыма, терялся в гуле смертей и раздирал себе кожу, надеясь, что сможет вытащить из-под нее эту самую удавку. А та будто уходила все глубже и глубже, врезалась в мясо и кости. Киллиан же драл-драл и продолжал драть собственное горло. Звуки становились невыносимо громкими, и среди них он вдруг отчетливо услышал новый, ранее не являвшийся в его кошмарах голос. Голос, принадлежащий агенту Стерлингу. Во всех дурных снах Ланс имел привычку только ухмыляться, убивать и исчезать невредимым, героем для своих. И он никогда не приближался к Киллиану так близко. Он вообще не приближался к кому-то… Сейчас его фигура дрожала, становясь то полностью черной, то темно-синей, то разгоняя дым, то полностью растворяясь в нем. И орал он то радостно, то испуганно: «Все кончено! Все давно нереально! Все мертвые призраки!» А дальше в его руках появлялось необычное на вид огнестрельное оружие и утыкалось Киллиану прямо в лоб. Оторванное левое предплечье то появлялось, то сменялось протезом, когда Киллиан выбивал у Стерлинга подобие пистолета и пытался прикончить его, переломав шею. Призрак умело уходил от атаки, насмехался и делал вид, что ему не все равно. Киллиан путался в видениях, и звуки в который раз сыграли на его галлюцинациях. Вопли детей наполнили голову, и какой-то мальчик умолял его прекратить, умолял ВСЕ прекратить, но уже взрывался очередной снаряд, и Киллиан вновь глох. Боль-боль-боль… От руки к голове. От головы к шее. По всему телу, пока легкие наполняются сажей, песком и кровью. Пока в ладони и колени вонзаются стекла. Киллиану кажется, что прошла не одна вечность – он так и не научился считать время в этом месте. В реальности по ту сторону стен едва-едва дребезжал рассвет, и до конца пытки оставалось больше восемнадцати часов.