Тёмная Афродита

Руки отчаянно дрожат. Дрожат сильнее, чем следовало бы. Последняя неровная линия замыкает круг, в котором я стою. Чёрный уголь крошится в пальцах, осыпаясь пылью на светлое кружево платья. Я слышу негромкий, чуть подрагивающий, но всё-таки исполненный решимости голос. Не сразу понимаю, что это я сама произношу текст древнего заклинания, найденного в старинной книге. Слова затихают. Теперь — время последнего штриха. Миниатюрный острый кинжал сверкает в сумерках комнаты стальной улыбкой. Ладонь слегка вздрагивает, чувствуя обжигающее прикосновение. Один, два, три, четыре, пять, шесть. Ровно шесть капель падают в центр начертанной углем пентаграммы. Кровь должна быть настоящей, своей собственной — это непременный атрибут для общения или подписи. Что-то неясное появляется в центре второго круга, который умышленно изображён разомкнутым, незавершённым. Темнота комнаты становится густой, жаркой, тягучей и томной. Она не давит, не угнетает, скорее — раскрывает свои объятия. С разрезанной ладони кровь капает на платье, но боли уже нет. Я не могу отвести глаз от сгущающейся черноты, обретающей очертания прямо напротив меня. Он пришёл. Я позвала его — и он пришёл. Сердце холодеет, замирая от предчувствия ужаса, но при взгляде на его лицо, показавшееся из темноты, становится совсем жутко. Он не ужасен — нет. Скорее, наоборот. Он красив.

***

Бал смеётся и манит к себе. Огромные стены старинного замка сегодня горят огнями, а вход искусно украшен живыми цветами. Герцог Орлеанский всегда любит произвести впечатление на гостей. Когда карета останавливается у высоких ступеней парадного входа, немного поджидаю, давая возможность самым галантным кавалерам подоспеть к экипажу и подать мне руку. Дверца кареты открывается, а моему взору предстаёт целый отряд мужчин — молодых и не слишком. Самым пронырливым оказывается толстячок-граф Роже, который тут же припадает губами к моим пальцам (к счастью, я не забываю о перчатках). — Мадам Монпари, — шепчет он, а ко мне уже спешат его «соперники». — Видеть вас — самое большое счастье в моей жизни. — Герцогиня, вы великолепны! Как и всегда, — тут же перебивает барона юный Левьер. — В этот вечер даже звёзды завидуют вам. Я благосклонно улыбаюсь, принимая море комплиментов и сразу же забывая об этом бестолковом щебетании. Нет, мои дорогие, сегодня вы мне совершенно неинтересны. Одаривая всех лучезарной улыбкой, я поднимаюсь по ступеням ко входу. Живые цветы, позолота, вышколенные лакеи — да, герцог Орлеанский не потерял своего утончённого вкуса. Однако на размышления нет времени, ведь ко мне уже спешит графиня Кентерберийская, что приехала сюда только ради «прекрасного человека Филиппа» как она называет герцога. Правда, ей невдомёк, что по меньшей мере половина присутствующих на балу превосходно осведомлены о том, что графиня не прочь стать супругой этого влиятельного и невероятно богатого вдовца. Какие же все они глупые! — Антуанетта, вы блистательны! — звучит очередная порция комплиментов из уст графини. — Какой великолепный наряд! Я с трудом удерживая рвущийся наружу смех. Вероятно, это заставляет мои глаза сиять ещё ярче, поскольку граф Роже издаёт восхищённый вздох, более напоминающий неприличный стон. — Где вы нашли такое прекрасное платье? — продолжает восхищаться графиня. — Случайно, не у мадам Дюплери? — Нет, — снисходительно улыбаюсь я. — У меня имеется свой штат портных. И снова с трудом удаётся подавить смех. Мой «великолепный наряд» — это самое обыкновенное закрытое чёрное платье с маленьким белым воротничком. Такие носят девицы в пансионатах и монастырях, но выбор этот — совсем не случайный. В бальном зале играет музыка, а прибывшие гости уже пропускают по бокальчику бордо, обмениваясь любезностями. Кажется, ничто не может отвлечь их от весёлой болтовни, но… С первым моим шагом сотни глаз обращаются ко мне. Да, графиня, великолепный наряд — только он может настолько сильно притягивать к себе внимание. Жаль всех этих роскошных дам, усыпанных бриллиантами и украшенными шелками. Они так старались, готовясь покорить сердца мужчин на балу. Обнажённые плечи, яркие краски нарядов, дорогие кружева и драгоценности, от которых рябит в глазах. Мне всегда нравилась такая одежда, прежде мне недоступная. Но только сейчас все эти красавицы кажутся только фоном, обрамлением к главному «бриллианту». Мне.

***

Темнота понемногу рассеивается, он появляется передо мной во весь рост. Если бы я не знала, кто он, приняла бы за ослепительно красивого мужчину, несомненно дворянина. Он смотрит на меня чёрными глазами, что напоминают тлеющие угли. Во взгляде невозможно прочесть даже намёка на какую-либо эмоцию. Вряд ли он их испытывает, глядя на жалкую нищенку в тряпье своей хозяйки. — Антуанетта, — доносится до меня едва слышный шёпот. Голос приятный, околдовывающий. — Анэтта, — киваю я. Он отрицательно качает головой, и на изгибе губ появляется насмешка: — Ты вызвала меня, чтобы быть Анэттой? Нет, только Антуанетта. Я покорно киваю. Имя значения не имеет, однако он, кажется, уже давно прочёл мои мысли. — Я могу попросить… — тихо начинаю я, не узнавая в дрожащем писке собственный голос. — Всё, что угодно, — теперь чувственные губы растягиваются в сверкающей улыбке. — За разумную плату, разумеется. Снова киваю и нервно сглатываю, теребя передник и кружево, испачканное окровавленной ладонью. Слова почему-то совсем не даются. — Ты постарела, — задумчиво протягивает он, рассматривая моё лицо. — Когда вы виделись в последний раз с ним? Ах, да, почти десять лет назад. Мне жаль. Я опускаю глаза, мысленно умоляя его замолчать. Кажется, он снова читает мои мысли, потому что больше ничего не говорит. Но зато смотрит — пристально, хищно. И вдруг я понимаю, что не могу ничего сказать ему, но отчаянно хочу поделиться — пусть даже мыслями. Больше всё равно делиться не с кем. Я поднимаю взгляд и встречаюсь с внимательными глазами-углями. Он терпеливо ждёт. Десять лет назад. Он думает, что я могла забыть? Нет, я помню всё!

***

Восхищение, обожание, улыбки, нежные слова и постоянное внимание. Всё это здесь, на балу. Подумать только, что могут дать человеку богатство и красота. Эти глупцы вьются вокруг меня, стараясь успеть записаться в мою книжечку партнёров по танцу. И вот — оркестр замолкает, а дворецкий гордо объявляет: Герцог Филипп Орлеанский. Я резко оборачиваюсь к лестнице, ведущей в зал со второго этажа. К счастью, моего движения не замечает никто — все смотрят туда, где сейчас появится благодетель. Снова звучит торжественная музыка, и он входит в зал. Несмотря на мягкий свет свечей, он кажется сильно постаревшим и осунувшимся, однако следы былой красоты ещё хранит его лицо. Светло-серые глаза взирают бесстрастно, скользя по многочисленным группам гостей. И только на мне они задерживаются чуть дольше положенного. Узнал? Нет, конечно, нет. Просто не смог вовремя отвести глаз — и всего-то. Оркестр переходит к венскому вальсу, и гости спешат соединиться в пары. Мне даже не приходит в голову посмотреть, с кем у меня записан первый танец. Словно сквозь кружащийся вихрь толпы он смотрит на меня, я — на него. Он первым опускает глаза, а я отворачиваюсь к графу, который приглашает меня к танцу. Светло-серые глаза, резкие черты лица, насмешливо изогнутые брови. Без сомнения, большинство женщин, подобно графине Кентерберийской, тайно вздыхают о нём. В моём же сердце пульсирует только одно слово, одна суть. «Ненавижу, ненавижу, ненавижу»…

***

— Анэтта, подготовь комнату гостю! — кричит хозяйка, с кем-то услужливо переговариваясь на первом этаже. Я успеваю быстро справиться — у меня всегда порядок, после чего спускаюсь в гостиную. Возможно, потребуется что-то передать кухарке — всё-таки гости. Аккуратно поправляя передник, я скромно останавливаюсь в дверях, не решаясь поднять глаз — прислуга так делать не должна. — Это Анэтта, моя подопечная, — негромко произносит мадам Гордье. — Она сирота. — Бедная девушка, — с наигранным сочувствием произносит приятный мужской голос. — Она помогает вам по хозяйству? — Да, конечно, — отвечает пожилая дама. — Анэт, присоединяйся к нам. Прислугу к столу мадам Гордье никогда не приглашает, но сейчас ей хочется изобразить любящую покровительницу, что неустанно заботится о своей «подопечной». Я робко подхожу и опускаюсь на краешек кресла. Когда хозяйка подаёт мне чашку кофе, я невольно поднимаю взгляд и сталкиваюсь со светло-серыми глазами. Словно что-то обжигает и ранит, заставляя вздрогнуть пальцы. — Осторожнее, — произносит мягкий бархатный голос, подхватывая мою чашку, что я чуть не перевернула на себя. Он пару мгновений держит мою ладонь в своей, а потом нехотя убирает руку. Эти несколько секунд позволяют увидеть его лицо. Прекрасные черты, пусть излишне резкие, но гармоничные, тёмные волосы до плеч, насмешливый изгиб бровей. Что-то внутри меня замирает, заставляя сердце пропустить пару ударов. — Анэтта, это герцог Орлеанский, — говорит хозяйка. — Он погостит у нас пару дней.

***

Вместе с весёлыми гостями мы танцуем лихую мазурку и, надо признать, молодой Леопольд Гасконский превосходно держит ритм танца. Вот только сейчас мне совсем не до забав. На лице играет беззаботная улыбка, а в душе — вот-вот разразится гроза. Тогда герцог и правда пробыл у нас пару дней. В последний вечер он пришёл в мою комнату. Я хотела спросить его, что вынудило его подняться к покоям прислуги, на третий этаж, но… Он просто поцеловал меня, а я забыла обо всём. Он шептал мне слова о любви с первого взгляда, о том, что я стану его супругой, о нашем будущем счастье. В тот миг титулы и слава не значили для меня ровным счётом ничего. Он был рядом, он был влюблён в меня — и больше ничего не нужно! Какой наивной глупышкой я была тогда. Предаваясь страсти в маленькой каморке, я грезила о том, что теперь он навсегда будет моим. Впервые чувства затмили мой разум. Впервые девичьи грёзы нашли своё совершенное воплощение. Впервые я почувствовала себя любимой. Он уехал на рассвете, украдкой поцеловав меня в тёмном коридоре поместья. Этот поцелуй мне казался вечной клятвой. Я знала, что он вернётся. А через месяц у меня вдруг началось странное заболевание. Когда меня вырвало от аромата ячменной каши, которую я всегда любила, поняла, что произошло что-то неладное. Порой на меня наваливалась слабость, кружилась голова. Тревожные догадки посетили меня почти сразу, но я не придавала им значения. Только когда стало заметно, что живот под передником понемногу округляется, я поняла — предположения были верными. Но я не стыдилась и не боялась своего положения. Я знала, что он вернётся. Да, непременно вернётся! И он вернулся. В тот жаркий летний день он проезжал через наш городок вместе с супругой и детьми, о которых раньше я понятия не имела. Он лишь на пару часов дал лошадям передохнуть в поместье моей хозяйки. Я хотела выйти навстречу, но побоялась. Проведя долгие часы в слезах, я всё же решилась на этот шаг. Карета уже отправлялась, он вскочил на своего коня и направился к дороге. В тот миг я выбежала из дома. — Филипп! — я бежала что есть сил к нему, протягивая руки. Он обернулся. В холодных серых глазах было только равнодушие, но оно быстро исчезло, когда он узнал меня. Теперь он смотрел не равнодушно — нет — с презрением. — Филипп! — я отчаянно цеплялась за поводья его коня. — Это ведь я, Анэтта! Ты помнишь? Ты ведь помнишь? Сначала был смех — резкий, злой. Потом — удар наотмашь, заставивший меня упасть плашмя на пыльную дорогу. Громко цокнув копытами, лошади понеслись прочь. Вокруг меня суетились кухарка и соседская служанка. Они что-то говорили, с трудом поднимая меня с земли. В тот миг, когда карета и всадник скрылись за поворотом дороги, внутри меня разлилась адская боль. Я упала на руки одной из женщин, теряя сознание от обжигающего жара, пронзившего всё моё тело. Пришла в себя я только утром следующего дня. Старый лекарь в замызганной рубахе сказал, что мой ребёнок преждевременно родился. — Где он? — прошептала я, не осознавая смысла его слов. — Он родился мёртвым, — пробормотал лекарь, виновато опуская глаза. Задыхаясь от беззвучных рыданий, я кричала до хрипоты о том, как ненавижу его. Мой ребёнок, единственное родное мне создание, не мог умереть. Да, он мёртв, но его убили. Его убил Филипп Орлеанский. — Мадам Монпари, вы сегодня так прелестно задумчивы, — доносится откуда-то издалека голос виконта, который в новом танце ведёт меня за руку. — Вы — сама загадка. — Несомненно, — я придаю голосу кокетливое мурлыканье и дарю своему кавалеру самую очаровательную из улыбок.

***

Теперь он знает мою историю, которая прошла перед моим мысленным взором, открывая болезненно яркие фрагменты. — Я хочу отомстить ему, — сейчас гнев придаёт мне уверенности. — Я десять лет молила Бога о справедливой каре! Господь не услышал меня, — при упоминании Бога его лицо он едва заметно вздрагивает. — Помоги ты мне! — Ты знаешь условия, — негромко звучит в ответ. — Знаю, — моей решимости может позавидовать сам дьявол. — Я хочу забрать у него то, что он отнял у меня. — Мне нужны конкретные желания и твоя подпись, — больше ничего. — Не обманешь? — с сомнением окидываю взглядом высокую фигуру в чёрном. — Такого ещё не было, — усмешка кривит его губы. — Но если не хочешь, продолжай молиться. — Согласна, — выпаливаю на одном дыхании. Итак, мои желания. Первое — красота и молодость. Пускай каждый, кто видит меня, будет очарован. И никакой старости. Второе — богатство и титулы. Мне нужно огромное состояние, а к нему — манеры и всё прочее, чему я не смогла научиться прежде. Третье — бессмертие. — Это всё? — его зубы хищно сверкают в темноте. — Не много ли? — Ты тоже получаешь немало! — парирую в ответ. Он какое-то время молчит, словно размышляя, успешной ли будет сделка. Потом раздаётся негромкий звук (вздох?), и из чёрных складок длинного плаща появляется белоснежный листок пергамента. На нём чернилами уже выведено всё, о чём я говорила. — Подпись ставится… — Знаю, — обрываю его я и уверенно пронзаю свежую рану на ладони острием кинжала. Тонкая струйка крови касается переданного мне чёрного пера. Багровый кончик касается пергамента и медленно выводит мою подпись. Последнее движение делает завиток, изогнутый вверх. Кровь почти сразу высыхает — это явно не простой пергамент. — Спасибо, — доносится до меня едва слышный шёпот, и он исчезает. Я обескураженно смотрю в центр разомкнутого круга, где только что была высокая фигура. Ничего не изменилось. Ничего. Неужели обманул?

***

— Кто вон тот молодой человек? Он неплохо вальсирует, — я с улыбкой указываю кивком в направлении высокого юноши с каштановыми волосами, окружённого толпой визгливых девиц — Это же сын герцога! — восклицает граф Роже. — Неужели вы не знали? — Сын герцога? — заинтересованно повторяю я. — Нет, мы прежде не встречались. — Тогда считаю своим долгом представить вас. Мы с Роже идём к юноше, а я мысленно потешаюсь над графом, который всем хочет представлять меня как свою спутницу. Ну что ж, пускай потешит своё самолюбие. — Луи, хочу представить вам герцогиню Антуанетту Монпари. Взгляд тёмных ореховых глаз ласково скользит по мне, а на губах моего нового знакомого появляется улыбка: — Я польщён. Не встречал вас раньше, — звучит негромкий низкий голос. — А жаль. Я дарю ему нежную улыбку, после чего юный Луи просит у Роже разрешить ему пригласить меня на танец. Граф вынужден уступить — я ведь его спутница только в мечтах. Мы танцуем медленный вальс, какой сейчас в моде при дворе. Несмотря на скромность танца партнёра моего занимают, видимо, нескромные мысли. Порой он нарушает дистанцию, а объятия кажутся излишне крепкими. В глазах — сладкое томление, внезапный огонь, какой вспыхивает так неожиданно лишь в таком возрасте. Сколько ему лет? Наверное, не больше девятнадцати, однако мальчишка явно славится как опытный ловелас. Что ж, это мне только на руку. — Здесь становится так жарко, — негромко произношу я. — Давайте выйдем в сад, — его голос звучит сладострастным шёпотом, мелодично поддерживая такт музыки вальса. — Но как же граф… — я умело изображаю смятение. — Этот толстый тюфяк, — насмешливо произносит Луи, бросая взгляд на недовольного Роже. — Неужели вам интереснее с ним, чем со мной? — О, с вами я могла бы танцевать и говорить вечно, — печально вздыхаю в ответ, словно невзначай скользнув ладонью по его плечу. — Тогда давайте убежим, — предлагает он, и в карих глазах разгораются задорные огоньки. — С вами — что угодно, — шепчу я, замечая, как разгорается во взгляде юного герцога обжигающее желание. Он увлекает меня к выходу из зала. Мы быстро пересекаем дорожку в сад, останавливаясь у небольшой кованой беседки, затенённой розовыми кустами. — Я готов отдать всё на свете ради вас, — пылко произносит он и обнимает меня за талию, прижимая к себе. — Вы верите в любовь с первого взгляда? — я смотрю на него из-под ресниц, наслаждаясь моментом. — Теперь верю. Он осыпает поцелуями мою шею, ловко расстегивая миниатюрные пуговицы платья. Я чувствую, как тёмная ткань начинает медленно скользить с плеч, но мягко останавливаю его: — Луи, нас могут увидеть… — Все на балу, — смеётся он. — Поверьте, никто не заметил, что мы исчезли. Я отвечаю на его горячий поцелуй, но снова останавливаюсь. Теперь — о самом главном: — Но ваш отец может прийти сюда. Или брат… — Не бойтесь, Антуанетта, — его голос дрожит от желания. — Отец сейчас полностью занят беседами со старой герцогиней, а брат… Этот зануда всё время проводит или у реки, в лесу. Ему неинтересны балы и… любовь. Я удовлетворённо киваю, стараясь не рассмеяться ему в лицо. «Старая герцогиня»? Голубчик, знал бы ты, что она моя ровесница. Ей ведь даже нет тридцати. Хотя, наверное, для этого пылкого юноши она и правда старуха. Моё платье уже почти соскальзывает с груди, когда в саду слышится шорох. Превосходно. Луи настороженно замирает, однако решает продолжить наше увлекательное занятие. Тем лучше. Все должны видеть так, как есть. — Ах, подлец! — звучит из-за моей спины. Мы с Луи вздрагиваем и вскакивает с уютной скамеечки, что едва не стала местом «грехопадения». Разъярённый Роже стоит прямо перед нами, переводя взгляд с меня на моего несостоявшегося любовника. — О граф, — я бросаюсь к Роже, словно прося защиты. — Я ничего не могла поделать. Если бы не вы, то я… Память о моём покойном муже была бы поругана. Я верна ему до конца. Я продолжаю нести заранее подготовленный бред, а Роже выхватывает шпагу, бросаясь к Луи. Тот тоже уже наготове. Прямо на моих глазах происходит поединок, в котором граф защищает мою честь. Несмотря на потрясение из-за моих слов, Луи неплохо владеет оружием, однако до Роже ему далеко. Тот даже при своих объёмных габаритах в дуэли напоминает изворотливую кошку. Не зря я большую часть вечера посвятила этому вечно потеющему и скучному толстяку. В тот момент, когда шпага Роже касается белоснежной рубашки юного герцога, я издаю заранее подготовленный крик. На моих глазах алое пятно расползается по белой ткани, а несчастный Луи оседает на землю. С безмолвным вопросом он смотрит на графа, а потом переводит взгляд карих глаз на меня. Нет, ты ни в чём не виноват, мой мальчик, но платить за грехи отца придётся тебе. Потом меня, не помнящую себя от ужаса, уводят под руки. Я старательно играю свою роль. Вокруг слышатся фразы об аресте Роже, о приезде лекаря. Закрываю лицо платком, который мне подаёт одна из сочувствующих дам. Пускай думают, что я плачу — так они не заметят победного блеска в моих глазах, который я не в силах скрыть. Мне искренне жаль Роже, но я должна была принести его в жертву. Впрочем, его жертва оказалась совсем незначительной. Что его ждёт? Вероятно, только тюремное заключение. Люди возле меня передают друг другу слова лекаря — шёпотом, который приводит к скорбной тишине. Сегодня герцог Орлеанский потерял своего сына. Юноша, так похожий на своего отца, не умер, нет. Его убили. Его убила я.

***

На негнущихся ногах я делаю несколько шагов за пределы угольной линии круга. Не соображая, что происходит, в состоянии какого-то замороженного потрясения зажигаю свечи. Сумрак комнаты понемногу отступает. Он всё-таки обманул меня. В мыслях пустота, а тело наполняет нечеловеческая усталость, которая кажется неподъёмным камнем. Прохожу мимо старого туалетного столика, подаренного когда-то хозяйкой. Взгляд улавливает движение в зеркале. я замираю. Оборачиваюсь медленно, боясь увидеть то, чего боюсь и чего желаю. И — вот. Отражение. Я встречаюсь глазами с женщиной невероятной красоты. Непокорные медные локоны сияют даже в тусклом свете, тонкая лента их с трудом удерживает. Тяжёлые волны спускаются на спину, касаясь белоснежных плеч. Кожа напоминает шёлк — такой же нежный, гладкий, как на моём платье, что всего пару минут назад было сделано из простой грубой ткани. Никаких кровавых следов на руках, никакого старого передника — только пальцы по привычке сжимают маленький кинжал, предназначенный для вскрывания писем. Но всё это — сущая чепуха. Мой взгляд прикован к её (к моему?) лицу. Оно лучится здоровьем и красотой. Светлая кожа оттенена алыми губами, но главное — глаза. Тёмные изумруды, в которых пляшет пламя свечи. О Боже! Это не я! Где тонкие волосы мышиного цвета, где затравленный взгляд бледно-голубых глаз? Моё отражение — это скорее бред, мечта, которая теперь пытается лишить меня рассудка. С улицы доносится звук подъехавшей кареты. Во и всё. Неделю назад скончалась моя хозяйка, а это, вероятно, её сын, который дал мне и прочей прислуге ровно семь дней, чтобы собрать пожитки и убраться отсюда. Стараясь собрать воедино безумные мысли, я спускаюсь на первый этаж, к двери, в которую настойчиво стучат. Как ни странно, на пороге вовсе не тот самовлюблённый сынок, а какой-то неизвестный месье в костюме лакея. О, герцогиня! — выдыхает он, почтительно кланяясь мне. — Я рад, что нашёл вас. Прошу, вернитесь домой. После смерти вашего мужа мы не находим себе места. Пытаясь скрыть ошеломление, я слегка киваю в ответ и робко прохожу к подъехавшей карете. С другой стороны, я на удивление спокойна, ведь абсолютно уверена, что всё это — нелепый сон. Уже по дороге к «моему» имению я решаюсь ущипнуть себя за руку. Больно. О Боже! Этого ведь не может быть! А вдруг, этот лакей — разбойник? Подобная мысль кажется смешной: кому нужно похищать сироту-нищенку, которую и так не сегодня-завтра прогонят прочь? Но только оказавшись перед огромным дворцом, раскинувшимся посреди буйно цветущего сада, я понимаю: это действительно не сон. И где-то в глубине сознания негромко звучит главная мысль: «Он не обманул».