Тёмная Афродита

Свора гончих мчится по следу оленя, наши лошади переходят на быстрый галоп, успешно преодолевая лесные поляны и пересечения тропинок. Разметавшиеся локоны и накидка за плечами развеваются по ветру. Мне кажется, что я сама превращаюсь в хищника, что мчится, разрезая тёплый летний воздух. Раньше я ни за что не решилась бы так развлекаться, однако теперь я не боюсь ни скачки, ни падений, ни шальных пуль охотничьих ружей. Я не боюсь смерти. Маркиз де Рошнуар, кажется, тоже наслаждается охотой. Порой он забывает даже о моём присутствии, что мне даже нравится. Для него погоня за зверем — это не просто игра, а искусство. Орлиный профиль, тёмные волосы и пронзительный взгляд чёрных глаз — маркиз сейчас напоминает демона, что мчится за своей жертвой. Без сомнения, у него есть все шансы подстрелить этого оленя. Но — не сейчас. Я люблю быть первой во всём и утирать нос заносчивым мужчинам, таким как Рошнуар. Не стоит думать, что прекрасные дамы могут лишь плясать на балах и томно вздыхать над томиками стихов. Лай собак становится яростнее — они настигают добычу. Мы с маркизом вырываемся вперёд, оставляя прочих охотников позади. Быстрый обмен взглядами становится безмолвным соглашением — мы разделяемся. Если мне не удастся подстрелить оленя, это сделает маркиз. Мой конь с лёгкостью перемахивает кустарник, одним прыжком оказываясь на дальней лесной тропке, где мне случалось бывать. Кажется, что у животного выросли крылья — конь не бежит, он мчится на голоса разъярённых собак. Через мгновение лес становится реже, однако теперь дорога идёт под уклоном. Лай гончих совсем близко. Одна из них странно взвизгивает, а другие начинают странно рычать. Точно, они окружили его! Вместо привычного громкого лая по-прежнему доносится глухое угрожающее рычание. Послушный конь резко останавливается, позволяя мне вскинуть ружьё. Вот. Вот он! За ветвями заметно едва уловимое движение. Что-то тёмное коснулось ветки, заставляя собак зарычать громче. Меткость — моё неоспоримое достоинство. Лёгкое, почти любовное касание пальцем спуска — оглушительный выстрел разносится по всему лесу. Шорох листьев, зверь падает. Ну что, маркиз? Вы снова пришли вторым! Быстро спешившись, я бегу к поляне, откуда слышно урчание собак. Мне навстречу выскакивает Эльза, гончая маркиза, которая тут же начинает жалобно поскуливать, следя за мной. Морда у неё перепачкана чем-то красным. Какой-то странный порошок. Впрочем, сейчас не до этого. Пробираясь через колючие заросли, я замечаю за ними тёмный силуэт. Ещё несколько торопливых шагов — и я оказываюсь на поляне, окружённой гончими с измазанными мордами (всё тот же странный бурый порошок). Не освободившись от цепкой хватки колючего кустарника, я вдруг замираю, чувствуя, как внутри всё холодеет. На поляне нет оленя. Передо мной — тело человека, в которого я выстрелила несколько мгновений назад.

***

Мертвенно-бледное лицо, правильные черты и чуть подрагивающие сероватые губы. На лбу — едва заметные капельки пота, чуть скрытые светлыми прядями волос. — Он выживет? — я резко, с нетерпением оборачиваюсь к вызванному лекарю, который стоит посреди гостевой комнаты моего поместья. — Сложно сказать, — мнётся он. — Организм молодой, но ранение очень серьёзное. Вы видели, кто выстрелил в него? — Нет, — отвечаю я, жестом показывая, чтобы лекарь покинул помещение. Он послушно удаляется, а я продолжаю сидеть на краешке постели, на которой лежит человек, едва не убитый мной. Или убитый? Тогда в лесу, едва сообразив, что произошло, я бросилась к нему. Он был в сознании, но стремительно терял силы. Кажется, я попросила его держаться за меня, потом помогла взобраться на коня. Ранение пришлось как раз в область груди, а потому при попытке что-то произнести на бледных губах появилась струйка крови. Сейчас он пребывает во сне, кажется ещё более юным и беззащитным. Кто он? Вероятно, сын какого-нибудь лесника или житель деревни, расположенной у леса. Простая одежда, грубая ткань и маленькая котомка — всё это указывало на простолюдина, хотя руки его казались излишне нежными для деревенского парня. Я осторожно снимаю с его запястья маленькую котомку, держащуюся на скрученном шнурке. Слегка ослабляю застёжку, открывая странный кошель. Внутри — красноватый порошок. Неужели тот самый, которым были осыпаны собаки? Пряный аромат наполняет комнату, я вдыхаю его и едва сдерживаюсь, что не чихнуть и не рассмеяться. Да это же красный перец! Ай да паренёк! Выходит, он прогуливался по лесу с котомкой пряности, способной отбить нюх и вызвать приступ паники у гончих псов? А ведь он действительно испортил всю охоту. Когда я, поддерживая раненого, спешно уезжала из лесу, нам никто не встретился. Потом маркиз прислал испуганного слугу, который сказал, что олень так и не был загнан, а меня искали не менее трёх часов. Я списала своё отсутствие на перемену в настроении — пускай считают мою выходку очередным женским капризом. Я снова бросаю взгляд на безмятежное лицо спящего юноши. Сейчас он и правда похож на ангела со старинных полотен — та же красота, смешанная с печалью. Странно, но внутри вдруг появляется тёплая нежность к этому юному спасителю оленя. Ведь он сам немало рисковал жизнью, выйдя навстречу свирепым псам. Я резко поднимаюсь с места и выхожу в коридор. Там дожидается доктор. — Вы спасёте его. — Я постараюсь, — мямлит он, покорно склоняя голову. — Вы должны спасти его, — мой голос звучит резко. — Иначе заплатите за провал собственной жизнью.

***

Поместье, которое я приняла за сказочный дворец, оказалось собственностью моего «мужа». Каким был герцог Монпари, я не имела ни малейшего понятия. Расспрашивать было нельзя, чтобы не вызвать подозрения, а ни одного портрета в этом доме не было. Впрочем, меня не слишком заботила личность супруга — гораздо важнее было то, что я стала одной из самых богатых дам государства, красавицей-вдовой, которая могла позволить себе любую роскошь и развлечения. Вот только с самого первого дня своего преображения я понимала, что заключённая сделка была далеко не потребностью в средствах и вечной молодости. Я вполне могла бы прожить в бедности до конца своих дней и вряд ли жаловалась бы на судьбу, но в моей душе уже почти десять лет пылал огонь ненависти. Я была благодарна моей хозяйке и её прислуге за то, что моя беременность не стала достоянием общественности. Все делали вид, будто ничего не произошло, и я старалась думать так же. А потом хозяйка умерла. Господи, да она умерла всего пару дней назад! Кажется — будто несколько лет прошло. Чувствуя неопределённость собственной судьбы, уже собрав вещи по требованию сына графини, я молча бродила по старой библиотеке. Здесь почти все полки и книги были покрыты слоем пыли. Когда-то в детстве хозяйка научила меня читать, а потому на корешках виднелись лишь следы моих собственных пальцев. Старуха читать не любила, да и видела совсем плохо. Словно по чьему-то неслышному зову я обернулась к дальним стеллажам. Брать книги оттуда мне не разрешали, но кто мог запретить это сейчас? Именно там я и нашла старинную рукописную развалину, скреплённую из потемневших листков пергамента. Удивительно, как этот гримуар сохранился до наших дней. Но не менее удивительным было то, что он открыл мне. — Мадам, ужин готов, — негромко произнёс дворецкий, удалившись с лёгким поклоном. Сейчас потрёпанный фолиант лежал у меня на коленях, а пальцы нервно, но бережно поглаживали старую тёмную обложку. Теперь я смогу свести счёты с этим гнусным человеком. Теперь передо мной открывалась вечность, которая принадлежала мне. Одна эта мысль пьянила сильнее бургундского вина. Итак, прошло десять лет, а значит, я смогу отомстить в неизменно гармоничной пропорции. Я хотела погубить его — так же, как он меня. А значит, для удара следовало выбрать не самого герцога, а его детей.

***

— Я… я три дня пытался привести его в чувство, — мямлит доктор, дрожащими руками теребя край сюртука. — Но, поймите, очень много крови потеряно. Я… я не уверен, что… Больше я его не слушаю, я просто отталкиваю от двери и врываюсь в комнату. Здесь по-прежнему пахнет какими-то лекарствами, травами, из приоткрытого окна луч света падает на человека, лежащего в постели. Сегодня он кажется ещё бледнее. Лицо напоминает портрет восковой куклы, губы приобрели пепельный оттенок. В нём так мало жизни, но он всё равно красив своей чистой, практически ангельской красотой. С трудом делаю вдох и опускаюсь на краешек кровати. Неужели он умрёт? Я даже не знаю его имени, я понятия не имею, из какой он деревни — в округе полно мелких поселений. О Боже, я даже не смогу достойно похоронить его, найти родственников… Меня не терзает чувство вины — нет, ошибки на охоте случаются часто. Но почему-то так жаль это юное создание, которое может погибнуть так скоро… Нет! Хватит сдаваться раньше времени! Нельзя сейчас думать о худшем, что может случиться. Надо бороться — даже если поражение очевидно. Я протягиваю руку и легонько касаюсь его лица. Пальцы чуть вздрагивают, ощутив тепло кожи. Нет, не тепло — жар. Сейчас он находится на грани жизни и смерти, его тело пытается справиться с огнём, который сжигает его. Я снова вздрагиваю, когда с его губ срывается едва слышный выдох. У краешка рта появляется едва заметное красное пятнышко. Доктор говорил мне, что одно лёгкое повреждено, и в бреду он несколько раз кашлял кровью. Увы, от этих знаний не легче. Я беру один из шёлковых платков, уложенных на столике рядом. Белоснежная ткань быстро впитывает красную каплю, а мне отчего-то становится мучительно больно смотреть на него. Опускаю платок в чашку с розовой водой, а потом осторожно касаюсь посеревших губ. Если бы я могла хоть что-то сделать. А остаётся только казнить доктора, когда… В следующее мгновение чашка едва не падает из моих рук. Судорожный вздох, дрогнувшие плечи, едва заметные под толстым одеялом, а потом вдруг приподнимаются ресницы. Несколько мгновений его глаза привыкают к свету, а потом вдруг устремляются на меня. — Благодарю вас, — доносится до меня шёпот — настолько тихий, что его можно принять за дыхание. — Вы спасли… Я отрицательно качают головой, собирая всё своё мужество, чтобы не убежать из комнаты или хотя бы не отвести взгляд. — Я чуть не убила вас, — мой голос напоминает надломленный хрип. Бледные губы слегка изгибаются в улыбке, но, кажется, это причиняет ему боль, и он снова становится серьёзным. Милый, юный и ангельски прекрасный мальчик с глазами цвета сияющего серебра. — Не вините себя, — мой слух едва улавливает его голос. — Это цветы? Я не сразу понимаю, о чём он, и только по взгляду его серых глаз понимаю, что речь идёт о цветке, в моих волосах. Быстрым движением извлекаю его и кладу перед ним, на белоснежное одеяло. Бледные розовые лепестки кажутся очень уместными здесь, рядом с ним. — Шиповник, — слышу я тихий выдох, и его глаза закрываются. — Конечно, шиповник. Афродита…

***

Больше недели он не приходил в себя, а доктор лишь разводил руками. Единственной надеждой были слова лекаря о том, что он давно мог бы умереть, а если нет — значит, есть шанс. Каждый день я приходила в комнату, пахнущую лекарствами, открывала окно, позволяя ворваться тёплому воздуху и ароматам лета. А ещё я приносила маленький букетик шиповника, который оставляла на столике рядом с ним. Конечно, его слова об этом растении, о богине древних греков были лихорадочным бредом раненого. Вот только порой мне казалось, что шиповник имеет для него большое знание, возможно, просто нравится, а значит, мог доставить радость. Увы, за восемь дней он так и не увидел моего скромного дара. Увядшие цветы на следующий день выбрасывала служанка, а новый букет постигала та же участь. Единственной переменой к лучшему было отсутствие кровавых пятен на подушке или его губах. Мне же оставалось лишь сидеть рядом и мысленно разговаривать с этим странным человеком. Я поняла, что он меня не осуждает, и это невольно удивляло. В нём было настоящее благородство, даже некая доля самопожертвования. Даже не зная его имени, я хотела думать, что давно знаю его. Те несколько слов, что он смог сказать мне, говорили многое. Но даже они не могли наверняка дать ответ о жизни и смерти. Я вздохнула и медленно подошла к открытому окну. Там, перед поместьем, простирались чудесные поля и равнины, а за ними виднелись мои владения — провинция Линьи. Она состояла из множества поселений, однако именно такой деревенский колорит делал её живописной и интересной, а ещё — очень богатой. Но почему-то сейчас даже прекрасные виды за окном не могли порадовать. На душе было сумрачно и тяжело. На душе? А разве она осталась? Горько вздохнув, я посмотрела на букет сорванных сегодня цветов шиповника. Ветви были непослушными, колючими. На одном из лепестков виднелось бурое пятнышко — значит, укололась до крови. Служанка всё охала, замечая меня за этим занятием, но я отказывалась от её помощи. Мне хотелось, чтобы этот неуклюжий букет был сделан мной, только мной. — Я думал, это всего лишь сон, — вдруг раздался слабый, но вполне ясный голос. Вздрогнув от неожиданности, я обернулась, едва не бросившись бегом к его постели. Он улыбался, и я вдруг поняла, что отвечаю ему не меньшей радостью во взгляде: — Вы… живы! — только и смогла выдохнуть я, легонько сжимая его ладонь в своих руках. — Только благодаря вам, — его голос дрожал от слабости, но в глазах сияло такое живое, яркое серебро, что теперь не оставалось сомнений. Он будет жить! — Я так рада, — я не могла найти нужных слов, смущаясь и краснея от непонятного волнения. — А вот… цветы. Он посмотрел на букет из веток шиповника, едва не падавших из изящной вазы. Его глаза с каким-то пристальным вниманием скользили по каждому цветку, а потом рука вдруг слабо приподнялась и коснулась одного из лепестков: — Что это? — Всего лишь капелька крови, — рассмеялась я. — Когда срывала их, наколола палец. — Значит, я не ошибся. Всё-таки Афродита. Я недоумевающе смотрела на него. Непохоже, что он снова бредит. При чём здесь богиня? Но вдруг странная мысль посетила меня. Откуда мог деревенский парень знать о древнегреческой покровительнице любви и красоты? Я должна была узнать ответ на свой главный вопрос. — Простите, мы так и не познакомились. Меня зовут Антуанетта Монпари. Он слабо кивнул: — Рад знакомству с вами, герцогиня. Я слышал о вас, но представлял совсем другой. Меня зовут Анри. — Анри… — задумчиво повторила я. Лёгкое и красивое имя, которое определённо шло ему. — Из какой вы деревни? Где живут ваши родные? Его улыбка вдруг исчезла, а на лицо набежала тень: — Почти всё время я провожу в лесу, неподалёку от селения Ланкастрэ. После смерти матери я почти не общаюсь с родными… — теперь голос звучал очень тихо, приглушённо. — У нас… разные взгляды. — Вы — загадочный человек, — я улыбалась в ответ, но удивления скрыть не могла. — Живёте в лесу, не общаетесь с родными. — Это так, — теперь каждое слово давалось ему с трудом, он был ещё слишком слаб для таких длительных бесед. — Я не хочу что-то скрывать от вас. Я ушёл из дома, потому что не хочу иметь ничего общего с теми, кто там остался. — Должно быть, это не самые приятные люди, — вежливость боролась во мне с нарастающим любопытством, однако его ответ поверг меня в ужас. — Не мне судить их. Это герцог Филипп и мой брат Луи, который, увы, недавно погиб. Я — сын герцога Орлеанского.

***

Я должна была всё понять сразу же, когда увидела его глаза. Те самые, светло-серые, с серебряными отблесками в них. Но я снова, как тогда, десять лет назад, стала их жертвой. Хотя нет, глаза Анри были другими. Несмотря на цвет, они казались искренними и добрыми — а такого взгляда я никогда не видела у Филиппа Орлеанского. Старший герцог был прирождённым хищником, который жил ради охоты. Несколько месяцев тому назад я продала душу за возможность очаровать любого, а потом целую вечность радоваться своим победам.С первым сыном Филиппа всё вышло до смешного просто. Он оказался таким же похотливым и мерзким, как его отец. Но этот… Не так давно я продала душу, чтобы обольстить, а потом убить двух наследников герцога. Они должны повторить судьбу моего ребёнка, который даже не смог родиться, не смог увидеть свет солнца и свою мать. Сейчас я могла с лёгкостью расправиться со вторым из сыновей Филиппа. Это была идеальная возможность — он был слаб из-за раны, он доверял мне. Доктор же мог повторить его участь и замолчать навсегда. Почти неделю я просыпалась среди ночи, а потом начинала метаться по своей комнате, хватаясь за свой кинжал или без сил падая на кровать. Я должна его убить. Всего одно усилие — и я стану свободна, а герцог будет горевать в одиночестве до самой старости, которая совсем не за горами. Я смогу насладиться моментом его смерти, а потом земли Орлеанского разберут соседние помещики. И всё, мне останется только наслаждаться жизнью и триумфом. Всё было просто и до смешного понятно, но никогда в жизни я не испытывала такого ужаса перед тем, что должна была совершить. Словно услышав мои мысли о нём, вчера герцог приехал в мои владения, попросив встречи с «прекрасной мадам Монпари». К этому времени мне уже пришлось пережить шесть встреч с Анри, который шёл на поправку. Каждый день я заставляла себя разговаривать с ним непринуждённо и ласково, мысленно пытаясь решиться на тот самый последний шаг. Филипп Орлеанский приехал очень некстати — моё раздражение и злость на саму себя достигли предела. Когда же я услышала предложение руки и сердца от этого подлеца, то только рассмеялась ему в лицо, выставив вон. Кажется, он кричал мне проклятья и сыпал угрозами, но в тот миг моим главным проклятием был его младший сын. За окном сгущалась ночь, а кинжал в руке опасно дрожал, острым лезвием касаясь ладони. Если не сегодня — то никогда. Я несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, пытаясь собрать все свои силы, а потом решительно шагнула в тёмный коридор замка. Оказавшись в комнате для гостей, где в последнее время я проводила часы напролёт, я заметила очертания силуэта на постели. Анри полулежал, облокотившись на подушки, на груди белела свежая перевязка, а расслабленные пальцы касались раскрытой книги. В последние дни он быстро восстанавливался, уже мог медленно передвигаться, а дворецкий постоянно носил ему книги из библиотеки. Бледное лицо казалось умиротворённым и нежным, веки закрывали глаза, которые теперь стали для меня самым большим страхом. Он мирно спал, не подозревая о том, что должно было случиться. Не желая того, я взглянула на раскрытые страницы. В лунном свете строчки ясно прорисовывались на белом фоне: Волос её потоки, плеск ручьёв. Её ладони, как венок живой, Сомкнулись над твоею головой. В её губах и взорах нежный зов Любви, во вздохах робкий шёпот слов. Ласкал ей щёки, шею, веки твой Безумный рот, отдав им огневой Вкус губ её, где встречный дар готов. Поэзия Данте. Природа, красота и любовь. О чём ещё мог читать этот мальчишка, которому едва исполнилось восемнадцать лет? Стараясь не издавать ни малейшего шума, я осторожно вынула книгу из его рук, отложила на стол. Не стоило читать эту лирику — из-за неё кинжал, крепко зажатый в пальцах, стал дрожать сильнее. Но нет, он не подведёт, острее этой стали только… Нет! Сейчас нельзя было вспоминать его доверчивый взгляд и улыбку на губах. Моя рука медленно двигалась к нему. Теперь лезвие кинжала и едва заметную пульсирующую жилку на его шее разделяло почти невидимое расстояние. Его лицо казалось по-прежнему спокойным и даже каким-то… счастливым. Безумный мальчишка, что решил жить в лесу и нашёл там свою гибель. Он спасал оленя от собак, но сам стал добычей. «В губах и взорах нежный зов», — вдруг некстати вспомнилась строка проклятого сонета Данте. Любовь? Я не верила в неё. Когда-то я стала пленницей этого чувства, которое погубило меня, мою душу. Только наивные глупцы способны верить, что она существует. Ещё ближе. Теперь сталь касалась кожи. Стоит только немного надавить — и всё завершится. И тогда… Я представила эту комнату — она будет пустой и безмолвной. Его тело вынесут из замка и похоронят там, где никто и никогда не найдёт. А я? Я останусь здесь — победительницей. Не будет ни его, ни цветов шиповника, ни серебристых глаз, ни странных слов об Афродите, ни безумных сонетов. Тонкая струна, которая дрожала несколько последних дней, вдруг разорвалась с жалобным звоном. Я не сразу поняла, что этот звук издал кинжал, упавший на пол. Я стояла на коленях перед его постелью, стараясь подавить всхлипы, что рвались из горла. А потом… А потом я увидела, что он смотрит на меня — удивлённо, обеспокоенно. Он постарался приподняться, что удалось ему не сразу, сел на постели и взял меня за руку: — Что с вами? Что случилось? Я задыхалась, не в силах вымолвить ни слова, слёзы в глазах туманили очертания тёмной комнаты. Не осознавая, что делаю, я указала на кинжал, лежавший у моих ног. Он судорожно вздохнул: — Прошу вас, поднимитесь. Я послушно встала с колен, опускаясь на краешек постели. Он не сводил с меня глаз: — Я самая гнусная тварь, — только и смогла хрипло выдавить я, чувствуя, как по щекам скользят горячие солёные слёзы. — Нет, — он улыбался и вдруг я почувствовала, как его руки ласково касаются моих распущенных волос и спины, нежно обнимая. — Мне кажется, я понял вас, Антуанетта. поверьте, не только вы ненавидите его и всю его семью. Слёзы хлынули неудержимым потоком. И только сейчас, пряча лицо на перевязанной бинтами груди человека, которого только что собиралась убить, я поняла, что только сейчас, только ему могу доверить всё, что случилось со мной. Я заливалась слезами не из-за неудачи в попытке убийства — я оплакивала всю свою изломанную жизнь.

***

В утренних сумерках начинает белеть рассвет. Все слуги спят, и сам замок словно погружён в дремоту. Только два человека молча смотрят на небо, что понемногу светлеет за окном. — Я не знаю, зачем рассказала тебе это, — выдыхаю я. — Просто не могла больше терпеть. Он кивает: — Я понял это ещё в лесу. Твои глаза… В них было так много боли. Сначала мне показалось, это связано с ошибкой на охоте. Но потом, уже здесь, я снова увидел это. Улыбка сквозь слёзы, сквозь плач души. Я грустно усмехаюсь: — О душе речи нет и быть не может. Он деликатно не замечает моих слов: — А ещё твои глаза кажутся старше. Они необыкновенные. — Я старше тебя на десять лет, отмечаю я, обхватывая себя руками. Прохладно, стоило взять шаль. Да куда же? Я ведь шла не на прогулку, а собиралась убить… — На самом деле я некрасивая, обыкновенная. Я служила горничной и прачкой. Он кивает, и меня радует, что он не ставит под сомнение то, о чём я рассказала. Он верит мне — абсолютно, во всём. Такого никогда прежде не было, ни с кем. Как он сумел разглядеть боль под маской красоты и вечного веселья? Я так привыкла к тому, что не нужна никому. Раньше меня просто не замечали, а потом стали воспринимать как очаровательную игрушку, что способна вызывать далеко не самые высокие чувства. Просто красивая забава — не более. — Наша встреча, — негромко продолжает он. — Мне казалось, что это только сон. И шиповник. Там ведь были заросли шиповника. Я изумлённо оборачиваюсь к нему. В бледном свете утренней зари его глаза и волосы кажутся светлее, а на щеках играет лёгкий румянец. В вырезе халата белеет перевязка на груди, но даже этот странный наряд ему очень идёт. — Шиповника? — переспрашиваю я. — Не помню. Возможно. Ветки очень кололись, не давали мне пройти. Он улыбается и подходит ближе, глядя в даль за окном: — Я очень люблю античных авторов. Тогда мне почудилось, что я оказался в одной из их выдуманных историй. В легенде о шиповнике и Афродите. — Я не знаю её, — тихо отвечаю, смущаясь, но напоминая себе, что с ним я могу не изображать из себя начитанную герцогиню. — Богиня пыталась прорваться сквозь заросли шиповника к раненому Адонису. Шипы на ветвях искололи тело Афродиты. Капельки крови падали на белые лепестки, отчего те становились розовыми. — Она спасла его? — Я не сразу понимаю, что этот дрожащий взволнованный голос принадлежит мне. — Она спасла своего возлюбленного? — в том, что Афродита безумно любила Адониса, нет сомнений. Только ради любви можно жертвовать всем, не бояться ран и боли. — Нет. — Но почему? — Даже боги не могут изменить судьбы, — звучит тихий ответ, и мне кажется, будто его тёплое дыхание едва ощутимо касается моих открытых плеч. — Но его кровь превратилась в цветок адониса. Он расцветает каждую весну, побеждая холод и смерть. Его голос звучит так спокойно и безмятежно, но я вдруг перестаю дышать. Моё сердце кричит о несправедливости судьбы, о том, что богиня должна была спасти того, кого любила. На глаза снова наворачиваются слёзы. Я понимаю: если сейчас я не произнесу этих слов, то целую вечность буду проклинать себя за это. — Анри, — мой слабый голос нарушает хрустальную тишину. — Обними меня. Прежде, чем последнее слово срывается с губ, я чувствую теплоту его рук, которые нежно привлекают меня к себя. Если это сон, то пускай он не завершается. Если нет — то пусть остановится это мгновение. Я дрожу в его руках, вдыхая свежий аромат его кожи, поднимая взгляд к его глазам — ласковым и понимающим, бесконечно добрым и светлым. Он чуть наклоняется, и в этот момент я едва не теряю сознание, удерживаемая лишь сильными руками человека, которого несколько часов назад хотела убить. Его губы касаются моих — робкий поцелуй, который находит ответ, полный нежности и желания. И только теперь я забываю обо всём. Нет больше проданной души, нет умирающего Адониса, нет цветов шиповника и несчастной Афродиты. Есть только он, единственный человек, который по-настоящему любит меня. Знаю ли я это наверняка? Не просто знаю — чувствую.