Тёмная Афродита

Руки отчаянно дрожат. Дрожат сильнее, чем следовало бы. Последняя неровная линия замыкает круг, в котором я стою. Чёрный уголь крошится в пальцах, осыпаясь пылью на светлое кружево платья. Я слышу негромкий, чуть подрагивающий, но всё-таки исполненный решимости голос. Не сразу понимаю, что это я сама произношу текст древнего заклинания, найденного в старинной книге. Слова затихают. Теперь — время последнего штриха. Миниатюрный острый кинжал, который я отыскала на лесной тропе, сверкает в сумерках комнаты стальной улыбкой. Ладонь слегка вздрагивает, чувствуя обжигающее прикосновение. Один, два, три, четыре, пять, шесть. Ровно шесть капель падают в центр начертанной углем пентаграммы. Кровь должна быть настоящей, своей собственной — это непременный атрибут для общения или подписи. Что-то неясное появляется в центре второго круга, который умышленно изображён разомкнутым, незавершённым. Темнота комнаты становится густой, жаркой, тягучей и томной. Она не давит, не угнетает, скорее — раскрывает свои объятия. С разрезанной ладони кровь капает на платье, но боли уже нет. Я не могу отвести глаз от сгущающейся черноты, обретающей очертания прямо напротив меня. Он пришёл. Я позвала его — и он пришёл. Снова. Сердце холодеет, замирая от предчувствия. И вот — передо мной появляется высокая фигура и словно знакомое лицо, с красивыми, поистине дьявольскими чертами. — Прости за беспокойство, — на этот раз я говорю увереннее. — Я прошу, я умоляю тебя… Что-то в его облике заставляет меня замолчать. Он отрицательно качает головой, не произнося ни слова. — Я понимаю, — снова говорю я, торопливо, нервно. — Возьми всё, что ты дал мне. Красоту, молодость и это проклятое бессмертие. Всё забери. Верни мне его! Последние слова звучат как крик о помощи. — Нет, — едва слышно звучит в ответ. — Прошу, — на глаза набегают слёзы, но я ещё держусь. — Я не могу, — тихо произносит он. — И дело не в цене. — Тогда в чём? — мой голос срывается на истерический визг. — Есть вещи, что находятся выше… Мне жаль. Почему-то последние слова звучат так, словно он и вправду может сопереживать горю глупых людей. Тьма в центре разомкнутого круга начинает вращаться, поглощая чёрный силуэт. Он уходит. Даже он покидает меня…

***

Я выхожу из жёлтого «Рено», привычно оглядывая тропинку, ведущую в лес. Заурчав мотором, такси уносится прочь, а я направляюсь в самую глубь чащи. Странно, в мире произошло столько перемен, а эти места почти не изменились. А может быть, я просто слишком часто здесь бываю, оттого и перестала замечать изменения? Я направляюсь к дальней поляне, по привычке стараясь сразу отыскать заросли шиповника. Сегодня они цветут особенно пышно. Весна уже нагрела землю тёплым солнцем, напоила светом. Проходя мимо, срываю один из цветков, украшая им по-прежнему пышные медно-рыжие волосы. Мои коллеги из Музея европейской истории восхищаются ими, считая меня красавицей. Некоторые лишь смущаются моих глаз. Я знаю, почему. Ярко-изумрудные и сияющие, они кажутся посторонней чертой на моём юном лице. Слишком «старые». Да уж чего скрывать — слишком старые. Чувствуя, как бешено начинает биться сердце, подхожу к заветному месту. Здесь нет никаких указателей или примет — но я всегда узнаю его. Я так и не узнала, где он был похоронен, но здесь я в последний раз была рядом с ним. — Здравствуй, — тихо шепчу, опускаясь на корточки и поглаживая нежные стебельки весенних трав. — Я снова здесь. Да, я не забыла про шиповник. Ведь я всё ещё Афродита. Твоя тёмная Афродита. С ресниц предательски срывается пара слезинок. Они падают на землю и тут же исчезают. Только сейчас я замечаю маленький ярко-жёлтый цветок посреди травы. Адонис! «Он расцветает каждую весну, побеждая холод и смерть», — звучит в памяти голос. Его голос. Именно на этом месте пролилась его кровь. Сдерживая судорожный всхлип, я поднимаюсь с места, оставляя на земле маленький букетик шиповника. Даже Афродита, бессмертная и прекрасная, не смогла воскресить своего возлюбленного. Что же могу я? Когда-то давно я призналась, что старше него на десять лет. О, мой вечно юный Адонис, теперь я стала старше на несколько веков, которые скоро превратятся в бесконечность, в моё собственное проклятье. О, если бы ты знал, как я устала бесконечно вглядываться в чужие лица и надеяться, безумно грезить о том, что вдруг увижу среди них тебя! Но я осознаю, что этого не будет. И самое страшное — никогда. «Есть вещи, что находятся выше», — звучит в мыслях совсем другой голос. Выше дьявола? Выше Бога? Или выше всего на свете? Я увидела, как неумолимо летит время, превращаясь в бесконечную петлю. Люди исчезают, страны стирают с карт, леса превращаются в пустоши, а моря — в новые города. Даже боги уходят в прошлое — даже им неподвластно время. Она вера сменяет другую, один мир приходит на смену другому. Я видела эти перемены, но всего две вещи оставались неизменными, две стихии, две совершенные постоянные. Время. И моя любовь. И только сейчас я понимаю, что время и это странное чувство, которое порой кажется призраком, действительно стоят над всем, над всеми… Я медленно бреду к выходу из леса, доставая мобильный телефон, чтобы вызвать такси. Прежде, чем успеваю нажать на кнопку, раздаётся приятная трель. Под неё я когда-то танцевала на балах. — Да. — Аннэт Монпари? — Да, это я. — Рад вас слышать. Это директор музея, Рене Фалькон. Простите, что тревожим вас в выходной день, но все сотрудники заняты. Нам нужна ваша помощь. Вы можете приехать на работу? — Да. А что случилось? — О, не волнуйтесь, всё в порядке. Помните, я говорил, что нам не хватает специалиста по живописи и архитектуре? К нам только что пришёл парень — молодой, но очень толковый. Вы не могли бы помочь ему ознакомиться с музеем и его работой? — Конечно, — выдыхаю я. — Как его зовут. — О, — добродушно смеётся директор. — Фамилию я не запомнил, он явно из старинной дворянской семейки, там нечто непроизносимое. Он из Орлеана. — А имя? — меня бьёт нервная дрожь. — Как его зовут? — А разве я не сказал? — собеседника явно удивляет мой напряжённый и взволнованный голос. — Его зовут Анри.