Идеальный реверс (2)

      10.

После трибунала меня переселили в отдельную комнатушку, номер 637. В отличие от зелёной казармы она полностью белая. Мне понравилось, выглядит опрятнее. Микроскопическая, вытянутая: только кровать и узенький проход справа, а на стене — пара гвоздей, чтобы вешалку с униформой повесить. Похоже на чулан или, может, гроб, но я всё равно обрадовался. Зато своя, даже с настоящими стенами, а не с решёткой. Теперь не нужно торчать на лестнице, завалился на кровать и читаешь, красота! Но хотя с парнями из подразделения я теперь пересекался меньше, всё равно ситуация оставалась прежней. На всякий случай продумал возможные варианты событий, чтобы морально подготовиться. Шутки про «капитанскую шлюху» — вообще фигня, можно не обращать внимания. И даже если про самого капитана скажут что-то подобное — так и быть, я промолчу, хотя это труднее. Ну, и если придётся отсосать толпе сослуживцев — плевать, я смогу и даже кусаться не буду, лишь бы не подставлять капитана Блэйка. Терпеть и выжидать я умею. А потом — через год, на задании, там, где можно будет незаметно избавиться от трупов, — каждого из них распотрошу так, что родная мать не узнает. Однако больше ко мне никто не цеплялся. Это странно. Мне-то казалось, что после трибунала самый подходящий момент: я теперь в уязвимом положении, под усиленной слежкой, руки связаны ответственностью за жизнь капитана Блэйка — я же не совсем скотина, чтобы его подставлять. Очевидно, что теперь я должен стать более сговорчивым. И это действительно было бы так — если бы они вздумали проверить. Но они не решились. Взгляды в нашу с капитаном сторону стали гораздо более нейтральными и мимолётными, даже я, при всём желании, не мог расценить их как повод для мести. Разных там высказываний больше не слышалось. Странные люди: то лезли без повода, а когда представился удобный случай добить — испугались. Поведение капитана мне тоже было совершенно непонятно. Вскоре после трибунала я не выдержал и спросил, зачем он полез в это дело, а он в ответ насмешливо фыркнул и выдал буквально следующее: — Я наконец-то нашёл идеального помощника и не собираюсь лишиться его так просто. Я не придумал, что на это ответить. Такое ощущение, что логика капитана Блэйка существует в какой-то параллельной реальности. Как вообще можно догадаться доверить собственную жизнь хер пойми кому? Он меня знает меньше года. Фактически взял первого встречного с улицы, дал работу, для которой у меня нет квалификации… Да у меня вообще никакой нет! Я даже школу не закончил, не успел. Всё ждал, что капитан спросит насчёт образования, но он этой темы не касался, а сам я решил не говорить — не хотелось объяснять, как так вышло. Да, фактически я его обманул... Ну, он всё-таки сам не спросил... Я изначально по несколько раз перепроверял все документы, потому что не хотел разочаровать капитана — особенно если ошибка будет совсем глупая, — а теперь его ещё и убьют, если я накосячу. Вообще охренеть! Так и представляется, что в приёмную войдёт Главный, за ним конвой, и все посмотрят на меня осуждающе, а капитан скажет что-то вроде: «Я рассчитывал на вас, лейтенант, а вы...». Вот это хуже всего — его разочаровать. Почему-то от одной мысли становится страшно. Я уже забыл, когда испытывал такое в последний раз. Нет, понятно, что на арене был страх — физический, страх тела перед болью и угрозой смерти, — но я сам, внутри, давно уже не то что не боялся, а вообще ничего не чувствовал. Просто существовал. Что меня постоянно оценивают, с годами стало безразлично. Ну, продадут. Или «спишут» — конечно, я этого не хотел, но умом понимал, что так даже лучше, эта постоянная гонка всё равно в итоге придёт к известному результату. Но когда те люди, раньше, смотрели на меня — было плевать на них и на их мнение. Недостаточно хорош для вас? Да мне как-то похуй. С капитаном Блэйком — по-другому. Я сам не заметил, как его мнение обо мне стало иметь значение. Перед ним хочется выглядеть лучше, чем я есть. Хочется быть полезным, оправдать доверие — чтобы капитан не жалел, что помог мне. Даже больше, хочется сделать для него что-то хорошее, отблагодарить. Но что? Вот, ношу ему шоколадки из столовой, но это же так, мелочь, они всё равно входят в стандартный паёк. А купить что-то специально — было бы слишком странно. Но вообще-то я об этом думал. Например, принято дарить подарки на праздники. Можно хотя бы что-то небольшое... Так, символически... Хоть те же шоколадные конфеты, раз он любит сладкое. Нет, то есть это для примера, даже я знаю, что такое только девушкам дарят. Хотя что за глупость, конфеты — это ведь не букет цветов, их все могут любить. Поискал в сети, что положено дарить начальнику, но ни ручка с золотым пером, ни пресс-папье с портретом главнокомандующего мне не глянулись. Ещё и сам капитан сказал, что праздники не отмечает. В общем, идея с подарком заглохла. Единственный вариант — на работе стараться и выполнять всё по максимуму, вот только очевидно, что у меня не хватает для этого знаний. Страшно, что капитан вот-вот догадается, заметит мою неграмотность и выгонит к чёрту. В моём понимании трибунал как раз и стал тем самым моментом, когда он должен был всё понять и обрадоваться, что сможет легко избавиться от меня. Но нет, капитан почему-то не разочаровался. Разговаривал со мной по-прежнему, не игнорировал и не грубил. Даже вот «идеальным» назвал — я сначала решил, что это сарказм, но вроде непохоже. Конечно, я сам обдумывал увольнение. Почти каждую ночь говорил себе, что это будет правильно и разумно — и из-за опасности моих ошибок, и из-за этих идиотских слухов про нас с капитаном, — утром же заполню заявление. Но утром находились срочные дела, и я всё не мог выбрать момент. Уже сколько времени прошло, а я так до сих пор и не уволился. Оправдываюсь тем, что нужно накопить больше денег, ведь вряд ли смогу найти другую работу. Вот хотя бы грядущую зарплату получу... И ещё одну… Но — возможно — какой-то вклад в мою нерешительность внесли те лестные слова капитана Блэйка в мой адрес, а теперь — приветливая улыбка, которая касается его глаз над маской, когда утром он видит меня на рабочем месте. Каждый день улыбается. От этого непросто отказаться. Более того, теперь мы ещё и тренируемся вместе. Началось случайно, затем капитан сам позвал меня в зал — мол, ему нравится, что со мной можно расслабиться и драться на равных, — а я от всей этой спокойной жизни обнаглел настолько, что предложил делать это не на общих занятиях, а в индивидуальном порядке, после работы. Да, вот прямо так — вдвоём и наедине. Надоело мне избегать любых двусмысленных ситуаций, я просто хочу наконец-то отдохнуть и не видеть этих мудаков из подразделения. А может, даже захотелось спровоцировать их, чтобы потом с чистой совестью поквитаться. Но и тут комментариев не последовало. Вообще никаких. Теперь в подразделении мы все делаем вид, что не замечаем друг друга. Лишь некоторые разговаривают со мной как будто более доброжелательно — то есть вообще разговаривают, хоть и про рабочие моменты. Остальные — только в случае крайней необходимости, при этом изображают такие высокомерные морды и взгляд сквозь меня, но — ха, коротышки в принципе не могут выглядеть крутыми, как бы ни старались. И я очень надеюсь, что в такие моменты они держат в голове, что при желании я могу сделать из них отбивную — без единой целой косточки. Тем временем на тренировках капитан делает отбивную из меня. Хотя, не буду скромничать, ему тоже достаётся, потому что я устал сдерживаться. Хочется наконец-то расслабиться и ни о чём не думать, хотя бы на вечер. Но его это вроде даже устраивает, так что теперь эти совместные тренировки стали моим любимым времяпрепровождением. Однако после драки начинается самое трудное. В зале душ общий. Понятно, что мы расходимся по разным углам, но всё же — в одном помещении. При этом мне нельзя даже думать о том, что за спиной капитан стягивает влажную от пота одежду, ныряет под горячую воду — ох, как он довольно выдыхает при этом — и намыливается, мурлыча под нос разные мелодии. Тем более нельзя смотреть в его сторону. Ну, во-первых, я не собираюсь выглядеть маньяком, шпионящим в душе. А во-вторых, если я увижу голого капитана Блэйка — даже если он будет цензурно прикрыт пеной, — скажем честно, выдержать такое будет трудно. И с внешней стороны — буду стояк ладошками прикрывать, что ли? И с, так сказать, внутренней — не хватало ещё, чтобы меня прямо на месте унесло в мир похабных фантазий, которые он может почувствовать. Поэтому держим себя в руках. Занять отсек у самого выхода. Смотреть только на регулятор воды. Сконцентрироваться на дыхании. Думать о водопроводных трубах. Интересно, давно их меняли? Вон в месте стыка ржавчина… Всё равно кожа спины так и горит, словно позади меня пламя — но совершенно другое, чем бывало раньше, приятное, ласкающее. Заполняет все мысли, властно тянет к себе, требует обернуться и посмотреть на него. И то, что при этом я сам стою тут голый, делает ситуацию ещё более неловкой. Ополоснуться за три минуты, сразу в раздевалку и рвануть в свою комнату. В постель. Уже поздно, пора спать. Иногда получается удержаться. Но даже если я честно стараюсь, недавняя драка всё ещё будоражит кровь, физически невозможно заснуть в таком состоянии. А если уж поддался соблазну и решил снять напряжение, трудно удержаться от мыслей о капитане. Да и как держаться, когда вот только полчаса назад он был настолько близко, и этот запах разгорячённого тела… Потом мы лежали рядом на полу, тяжело дыша. И ухмылка у него была такая довольная, и глаза блестели, и жар румянца. Ясно, что он просто любит подраться, но так и тянет принять это на свой счёт — всё-таки приятно, что ему нравится проводить время со мной. Однако то направление, в котором пробираются мои мысли дальше, ему бы точно не понравилось, поэтому я стараюсь держаться в границах, которые себе установил, — только вспоминать тренировку, не выдумывать ничего сверх этого. Поначалу идёт нормально, но чем ближе к оргазму, тем больше плевать на приличия и мораль, а мысли о Сине мгновенно отдаются такой волной возбуждения, что в итоге иногда — ладно, чаще — я сдаюсь. Позволяю фантазии разгуляться. Самый очевидный сценарий — в душе. Или в кабинете —порыв страсти без всякого обоснования, прямо как в бульварных книжках. Иногда капитан стучит в мою дверь с разговором по работе, который заканчивается всего лишь предложением как-нибудь выпить вместе. Иногда — набрасывается с порога, раздирая на мне одежду когтями. Ненавижу ощущение, когда после оргазма возвращаешься в реальность и тут же становится стыдно за эти мысли. Конечно, даю себе обещание в следующий раз держаться дольше, но сам понимаю, что вряд ли получится — слишком уж острое удовольствие, не сравнить ни с чем другим. Возможно, меня так переклинило на этих сюжетах как раз из-за того, что я запрещаю себе думать о них? Поразмыслив, я решил, во-первых, дрочить почаще, вот прям в обязательном порядке. Хочешь, не хочешь — надо. Чтобы не позволять напряжению копиться. Во-вторых, нужно низвести капитана до уровня обычного человека. Ничего в нём особенного нет, я всего лишь накрутил себя. Стал приглядываться к недостаткам. Хотя какие у него недостатки? Вот, например, иногда когти пилит на рабочем месте, когда читает что-нибудь. Задумается, нахмурится, и наждачкой — шкряб-шкряб. Звук по идее раздражающий, вот только мне не мешает. Что ещё?.. Когда капитан сам сыплет кофе в кофеварку, то каждый раз чихает и ругается, что правильный кофе должен начинаться с зёрен, а не с порошка. Недостаток или нет? Ещё после этого самого кофе у него нос чешется. Сам мне какие-нибудь серьёзные инструкции выдаёт, а сам носом крутит, шмыгает, потом снова принимается чихать, тереть переносицу и материться в три этажа. Но это скорее забавно, чем раздражающе. Не обнаружив в капитане ничего явно отталкивающего, я решил на худой конец позволять себе больше свободы в отношении него. Ну, чтобы он был не каким-то особенным среди других — как фарфоровая ваза, на которую дышать страшно, — а обычным человеком. Например, можно мысленно называть его «Син» — не только в отдельные, кхм, моменты, а в повседневной жизни. Люди ведь часто называют друг друга по имени. Это позволит относиться к нему проще, как к равному. Хотя пока ощущается только неловкость. Наверное, с непривычки. Ничего, со временем должно сработать. В общем, так я и живу — от одной утренней улыбки капитана до следующей. В середине — бумаги с подписями и печатями, графики и прочая канцелярщина; время от времени — тренировки и боевые вылазки. Впервые моя жизнь стала однообразной в хорошем смысле этого слова.

      11.

Однажды декабрьским утром Син — да, я уже почти привык — врывается в приёмную в радостном возбуждении. — Помощник, вы мне необходимы! Нет, вы, конечно, мне всегда необходимы, но сейчас особенно. У нас тут намечается очередное развлекалово в честь дня рождения части, и я хочу отпраздновать окончание нашего годового карантина. Вы, конечно, имеете право отказаться, но в этом случае я буду ужасно расстроен. Возможно, даже расплачусь. Скептически хмурюсь: — Что нужно делать? Син расплывается в улыбке: — Танцевальный номер! — при виде выражения моего лица он смешливо фыркает и тычет кулаком мне в ключицу. — Ладно, расслабьтесь. Надевать балетную пачку я вас не заставлю. Да и мне не пойдёт. У нас будет художественный бой под музыку. Страсть как хочется размяться, а кроме вас приличных противников нет. Только постарайтесь случайно не вырвать мне сердце, ладно? — Думаю, для этого у вас слишком крепкие рёбра, — прохожусь изучающим взглядом по его телу. — Вот кишечник… — Но-но! — командир предостерегающе поднимает указательный палец. — Кишечник дорог мне как память о счастливом детстве! К тому же по сюжету не положено. Наша постановка называется «Бой человека с дикой природой». Я — в роли тигра, вы — человек с копьём. Тигров мучить нельзя, зоозащитники устроят скандал. — Ну, и будут правы. Животных нужно беречь. Син примирительно взмахивает ладонью: — Так поэтому вместо настоящего тигра буду я, и все довольны. Мутантов мучить вполне допустимо. В ответ на мой укоризненный взгляд он мгновенно становится серьёзным: — Ладно, перегнул. Так что? — Хорошо, — пожимаю плечами. Капитан сдёргивает с лица маску и демонстрирует довольную улыбку-оскал. *** Син на пару с парторгом Новаком решили, что для выступления мне подойдёт чёрно-белый костюм: чёрные форменные брюки, но не с привычным кителем, а с белой рубашкой навыпуск. И две пуговицы сверху расстегнуть. Буду я не просто так военный, а эдакая богема, гуляющая по джунглям. Ну, мне, в общем-то, без разницы, я не привередливый — что дают, то и ношу. Погладив вещи, я повесил их на гвоздик и принялся скучать в ожидании назначенного времени, как вдруг — звонок по внутренней связи. Голос капитана странно неразборчив: — Пмощник, подойдите, пжалста, в мою комнату щас же, — и гудки отбоя. Что-то случилось? Памятуя, как увлечённо он говорил об этом выступлении, я рванул практически бегом. Нельзя, чтобы оно сорвалось. В ответ на стук изнутри доносится: «Вдите». Во всяком случае, он жив, уже хорошо. С остальным разберёмся. Я в один шаг пересекаю маленькую прихожую, влетаю в белую комнату — как и моя, наверное, все офицерские спальни такие — и замираю от неожиданности. Нет, он говорил, что будет тигром, но я не ожидал, что он будет настолько… голым. В одних только чёрных меховых шортах. На запястьях и лодыжках — такие же мохнатые повязки, но это, скорее, дурной сон фетишиста, чем одежда. Волосы непривычно чёрные и лохматые. Он что, и ногти покрасил красным лаком? Пиздец… И вот — картина маслом: капитан Блэйк, прикусив от усердия кончик языка, держит кисточку ярко-красными когтищами и аккуратно вырисовывает чёрные полосы на оранжевом животе. Поднимает на меня взгляд, выдаёт: — Пмощник, будьте лбезны помочь. Ну, как пложено по должности… Хихикает — очевидно, в его понимании это шутка — и возвращается к своему занятию. Однако я, поражённый зрелищем, остаюсь на пороге. Так, по ходу капитан пьян в дюбель. А что делать мне? Подойти ближе? К вот этому почти голому телу? Нет, это непросто. В этой комнате, наполненной его запахом, его вещами — а справа край зрения цепляется за безупречно убранную кровать, — я и так чувствую себя ужасно неловко, словно подглядываю за ним в душе. Он собрался и на арену топать босиком? С другой стороны, что это был бы за тигр — в носках и форменных ботинках? Оказывается, у Сина и на ногах такие же когти — ага, тоже покрашены. Аккуратно… Мне тут же представляется, как он — прямо в этом пушистом бикини-костюме — сидит, задрав ногу на стол, и тщательно рисует себе педикюр. Ещё и напевая под нос. Так, что за дурацкие мысли… Хм, а если бы ему отрастить когти — ну то есть перестать подпиливать, — то в бою капитан смотрелся бы ещё эффектнее. Но с обувью и носками у него наверняка проблемы. Тем временем Син снова поднимает голову и недовольно надувает губы. — Сми-ит?.. — Кхм. Да? Что нужно… кхм… делать? — Взьмите вот ту кисточку, мне нжны полосы на спине. Как у вас с рисованием? — Син половину гласных проглатывает, а другую тянет. Интересно, сколько он выпил? — Вообще, не очень. — Ну, вы уж пстарайтесь. Мы с вами — пследний бастион, защищающий живых тигров от выступлений на арене! Ох, капитана кровью не корми, дай кого-нибудь защитить. Впрочем, может, это и неплохо — без смелых и отчаянно честных рыцарей мир давно бы уже развалился. Наконец пересиливаю себя и прохожу в комнату. Прямо напротив двери — окно и стол. На нём стоят разноцветные баночки — неожиданное зрелище для подобного казённо-белого помещения. Беру кисточку и тщательно размешиваю краску, пытаясь вспомнить, как выглядят тигриные полосы. Кажется, на спине толстые, а к животу сужаются… Окно комнаты выходит на запад, то есть на противоположную сторону корпуса, чем кабинет. Ракурс непривычный. На работе из моей приёмной видна парковка, проходная, дорожки и площадка с фонтаном, который сейчас не работает, конечно. Если высунуться подальше, то можно увидеть крыльцо нашего корпуса, в любое время дня там кто-нибудь курит. А из этого окна видно ровное пространство заснеженных деревьев и торчащие из него тут и там высокие здания, два поближе и одно в отдалении. Как будто поверхность реки, в которую вмёрзли три большие коробки. Я аж вздрагиваю, когда прямо в ухо раздаётся голос: — Смит, выступление чрез час. Я не мгу быть плешивым тигром, я ж младой и красивый. — Да, конечно. Закусываю губы и наконец-то решаюсь прикоснуться кисточкой к его плечу. Сосредоточенно держу взгляд на своём «холсте», не глядя по сторонам, — меня позвали сюда по делу, а не пялиться на личные вещи капитана. И уж тем более стараюсь не думать о том, насколько он близко — практически голый, твою ж мать... Когда дохожу до поясницы, Син наклоняется вперёд, опираясь на стол, — и кажется, что если провести пальцами вдоль позвоночника, то он по-кошачьи выгнется и замурлычет. Сознание наполняет мягкое тепло его удовольствия. Хм, ему нравятся прикосновения к пояснице? А что, если бы вместо кисточки провести там языком? Но сейчас об этом думать нельзя — наверняка почувствует. Вот вечером, закрывшись в своей комнате… Дожить бы только до этого… Возможно, сыграло роль, что я стою настолько близко, или подействовало моё старание отвлечься чем-то внешним от невольно возникающих в сознании образов, однако я чувствую возбуждение капитана всё ярче — и вдруг посреди него мелькает образ полуголой блондинки с ярким макияжем. От неожиданно ударивших меня смутных, но однозначно неприятных чувств прикусываю губу до крови. Внутри мгновенно разворачивается ярость — какого чёрта он фантазирует о шлюхах в моём присутствии?! Закончив со спиной, нехотя говорю: — Кажется, всё. Син выгибается, разглядывая результат моего творчества: — Отлично! А вы готовы? Я еле успеваю отвести взгляд от ямочек на его пояснице: — Да, конечно. По какой тренировочной системе будем драться? — Не-е, никаких тренировок! — капитан забавно морщится. — Эт будет настоящий бой. — Насколько настоящий? Потягивается — словно волна пробегает по мышцам спины — и разгибается, поднимаясь со стола. — Насколько может быть настоящим, прекрасным и смертельным бой между двумя мутантами, — он ухмыляется. — Ладно, шучу. Бой до серьёзной травмы. Победа должна быть очевидной. Вас это пугает? Я мысленно фыркаю. С ходу не могу даже придумать такой травмы, какой у меня ещё не было. — Нет, конечно. Я сделаю всё, что скажете. — Замечательно. Тогда через пятнадцать минут на арене. — Капитан? — Мм? — Лицо. Его ведь тоже нужно раскрасить? — О… Я как-то забыл. И Син доверчиво подставляет мне левую щёку. Вот же гадство… Одно дело — прикасаться к нему со спины, но стоять под его взглядом… — Да, сейчас. Так, я спокоен, я думаю только о тиграх и полосках, о джунглях и лианах, которые крепко обвивают тебя, не давая пошевелиться, и всё вокруг сочится душной влагой, так что трудно дышать, дорожки пота щекочут кожу живота, а потом — сзади неторопливо подходит какой-то крупный зверь, принюхивается, проводит шершавым языком по загривку и, подумав, прикусывает острыми зубами… Я сглатываю и фокусирую взгляд на лице капитана, который тем временем… разглядывает мои губы? Или куда он смотрит? Аккуратно прикасаюсь к его мыслям — и сразу утыкаюсь в лицо всё той же блондинки, о которой он думал раньше. Точнее, взгляд фокусируется на губах — бледно-розовых, мягких, желанных. По ним пробегает кончик языка, смачивая перед тем, как… И я захлопываю своё сознание. Нет, это, конечно, личное дело капитана — о чём думать, но… Но меня это бесит, вот что! Чтобы хоть как-то перебить неловкость момента, ворчу: — Вы уверены, что алкоголь не помешает выступлению? Ещё пару секунд его взгляд изучает мои губы, затем с явной неохотой отрывается. — Что? Извините. — Сколько вы выпили? Син пожимает плечами: — Ну… Сколько-то. Кстати, вам тоже нужно. Вы слишком напряжены, для шоу это плохо. Он залихватски извлекает из тумбочки новую бутылку — будто кролика из шляпы, — открывает и впихивает мне в руки. — Пейте, это приказ. Первое правило: все должны расслабиться и получать удовольствие. Второе правило: бегом на арену. Адьос! — и Син с неожиданной прытью устремляется к двери. Хм, а ведь только что выглядел бухим. Раздражённо фыркнув, прикладываюсь к бутылке бурбона. Шоу! Он всегда думает только о своих обязанностях! Ну, или о блондинистых бабах. Всё это бесит настолько, что я буквально в несколько глотков ополовиниваю бутылку. Грохнув её на стол, направляюсь к выходу. Мне ещё нужно вернуться к себе и переодеться.

      12.

Из-под потолка бухает искажённый аппаратурой голос генерала Сикорски: — Дамы и господа, сейчас вас ждёт любопытное представление! Противостояние дикой природы и цивилизованного человека! Животная сила против изобретательного разума! Кто же победит? Честно говоря, я и сам не знаю. Давайте посмотрим! Зрительский шум стихает. Тихий, неторопливый стук ударных. Чёртов барабан. Как будто приближается. И хотя здесь нет треньканья расстроенных гитар, но, когда ритм чуть сбивается — другие, может, этого даже не замечают, — моя кожа зудит, словно вспоминая костёр на далёкой планете. Не знаю, смогу ли я когда-либо спокойно слышать этот звук. В середину сцены ударяет свет прожектора — мой выход. Как ни странно, вся эта ситуация отдаётся внутри ярким удовольствием. С удивлением понимаю, что соскучился по арене, по бою, по той, прежней жизни. Ведь в ней было и хорошее. Сейчас всё безопасно и размеренно, в этом есть своё очарование, иногда хочется отдохнуть, но — я и правда соскучился. Ничто не сравнится с чувством, когда выходишь на сцену и люди за решёткой машут тебе, восторженные как дети, скандируют твой номер, потому что ты — действующий чемпион, и они поставили на тебя все деньги. Но на этой арене меня пока не знают. «Серая лошадка» с неплохим шансом удивить публику. По сценарию я обычный человек, прогуливающийся по джунглям. Да, почему-то в форменных брюках — типа я фанатею по униформе? — и кипенно-белой рубашке. Допустим, я решил поразить окрестную живность своим нарядным видом. Мне-то всё равно, а для Сина это выступление важно, так что пусть — пусть будут белые рубашки, меховые шорты и всё, чего только ему захочется. Останавливаюсь посреди арены, сунув руки в карманы, и оглядываю смутные силуэты людей на тёмных трибунах. Думаете, вы лучше тех, кто наслаждается видом окровавленных внутренностей на нелегальных боях? Но я-то знаю, вы точно такие же. Проверим? А вот и мой тигр, кружит по границе света. Тяжеловесный, даже неповоротливый — массивный зверь. Медленно выступает на арену. Тихий гортанный рык звучит вопросительно — как предложение померяться силами. Я слегка улыбаюсь, и тигр в ответ демонстративно проводит языком по острым зубам. Самое странное, что теперь Син двигается чётко и уверенно, ни следа опьянения. Ну, это и к лучшему, драка будет интереснее. Ритм музыки прыгает вперёд — пора переходить к веселью, — и я бросаюсь к краю арены, где словно бы случайно валяется заострённая палка. Теперь у меня есть копьё, так что я улыбаюсь тигру уже насмешливо. Давай, зверушка, посмотрим кто кого! Он недовольно рычит и делает несколько выпадов, но всякий раз натыкается на острие. Ворчит раздражённо, клацает зубами, пытаясь схватить палку. Нет уж, я не собираюсь сдаваться так легко, будь ты хоть самый сексуальный тигр в мире. На арене со мной такие штучки не проходят. Кубарем бросается мне под ноги и, пока мы оба покатились по полу, со всей дури кусает за бедро. Да уж, как Син и говорил — всё по-настоящему. А вот я в ответ прикладываю его палкой всего лишь по плечу, хотя мог бы по голове. Вскакиваем. На моей штанине красуется рваная дыра, ткань напитывается кровью. На трибуне раздаётся громкое женское «Ой!», и капитан усмехается. Да, я уже догадался, что ему нравится выпендриваться перед девушками. Неожиданно в памяти всплывает та блондинка, о которой он думал в комнате, и меня накрывает злостью. Нельзя было подождать, пока я уйду?! Или, может, он не видит необходимости считаться с моим присутствием. Конечно, кто я такой по сравнению с ним? Без документов, без роду и племени, случайно подобран на свалке. Но вообще-то я тоже кое-что умею! Так что если вы, капитан, рассчитывали на лёгкую победу — сейчас вы у меня выкусите! Тигр мотает головой и снова рычит. Как ни странно, в кружащем свете прожекторов наряд капитана выглядит вполне подходящим. Мускулы перекатываются под кожей, заставляя меня облизываться, требуя вцепиться зубами в это тело — память живо подсказывает, насколько у него вкусная кровь. Красные когти эффектно мелькают то возле моей ноги, то совсем рядом с рукой. Для людей наша драка, наверное, выглядит стремительной, но я-то знаю, что Син двигается расслабленно, даже лениво — его нормальную скорость в бою зрителям было бы сложно отслеживать. На тренировках у меня получается выдерживать этот темп, но только если не позволять ему кусаться: если капитан дотянулся зубами — пиши пропало, от моей крови он становится вообще неубиваемым. Впрочем, для полноты картины стоит заметить, что и в обратную сторону это работает, вот только мне сложнее прокусить кожу, чем Сину. Ритм барабана разгоняется, всё быстрее, отдаётся в каждом нерве. Я не замечаю ничего, кроме оранжево-чёрного тела напротив, ощерившегося остриями зубов и когтей. Такое ощущение, что если он до меня доберётся, то начнёт жрать по-настоящему. Какого чёрта я согласился на палку?! Надо было хоть нож попросить… Напряжение музыки доходит до предела. Пора переходить к кульминации. Тигр бросается на меня всем телом, одновременно отталкивая палку вбок, — словно крейсер, идущий на таран. Капитан, конечно, тяжелый, так что я, не удержавшись, падаю на пол, а он — обрушивается всем весом на мою правую руку. Да, это перелом, но адреналин сильно притупляет ощущения. Спихнув с себя тигра — у него такая горячая кожа, — перехватываю палку левой рукой и вскакиваю на ноги. После травмы противника многие непроизвольно расслабляются — посмотрим, сработает ли это с капитаном. Он тоже вскакивает, рычит и размашисто бьёт когтями, открываясь. В каждом бою рано или поздно наступают эти секунды, решающие исход. Всё, что было перед ними, не имеет значения: ни ставки на тебя и на противника, ни улюлюканье публики, ни удачные удары, ни игра в поддавки. Наступает момент — и выживет тот, кто успеет им воспользоваться. Опыт, чутьё, интуиция, божественная сила — можно называть это как угодно — дёргает меня в сторону, уводя с линии удара когтей, а затем бросает на колени прямо к полосатому животу. В голове так пусто, что даже звенит, — и я со всей силы втыкаю в незащищённое тело острую палку, насаживая капитана словно бумажную бабочку на иголку. На белую рубашку сверху капает кровь, бешеный ритм барабана мгновенно обрывается, вместо него по нервам проезжается высокая нота электроскрипки — я аж морщусь. Привычка требует пользоваться шансом, добить, но на периферии сознания мелькает мысль, что нельзя, — и я сдерживаюсь, для чего приходится собрать всю волю. Отступив на шаг, тигр распахивает глаза, смотрит на меня с немым укором, жалобно рычит — и обрушивается на пол арены. Сдурел, что ли, с палкой в животе вот так падать?! Его боль, мечущаяся внутри меня обезумевшей птицей, оглушает, но я должен собраться и закончить представление правильно. Я не имею права подвести Сина. Музыка затихает, и я плавно отступаю в тень, оставляя умирающего тигра в круге красного света. Реальность мгновенно перегружает органы чувств: наверху вспыхивает слепящий свет, зрители неразборчиво гомонят, общий шум перекрывают отдельные выкрики и лязг дверей арены, а я осознаю, что всё предыдущее было лишь постановкой. Игрой, в которой я забылся настолько, что покалечил своего командира. Бухаюсь на колени рядом с Сином, который подвывает что-то неразборчиво-матерное. На животе кровь перемешалась с краской, ничего не понятно, но торчащая из всего этого палка выглядит очевидно лишней. Зачем я вообще согласился на оружие? А если бы у меня было что-то посерьёзнее — вдруг я бы убил его?! Кое-как выговариваю: — Простите. Я увлёкся. Пиздец, он меня выгонит за такое. Или меня посадят. Или всё сразу. Син морщится, скребёт когтями пол арены и трётся о него лицом — оранжево-чёрная краска уже размазалась, — но всё равно умудряется улыбнуться. — Это было здорово! Ты всё сделал идеально. «Ты» отдаётся внутри непривычным тянущим чувством. Я смотрю ему в глаза и невольно улыбаюсь в ответ. — Я думал, вы победите. — Вряд ли природа когда-нибудь победит. Как рука? — Нормально. Перелом простой, срастётся быстро. За годы, наполненные всяческими травмами, я многие ощущения выучил, могу сам себе и диагноз поставить, и лечение назначить. Нужно уметь самому о себе заботиться, потому что остальным похер. Нас окружают врачи медбригады, но в этой суматохе я успеваю ещё раз улыбнуться Сину — и он отвечает.

      13.

В больнице, как ни странно, мне каждый день приносили букеты и открытки. Много. Сначала я подумал, что перепутали палату — может, в соседней лежит известный актёр? — но потом проверил рабочую почту и обнаружил там ворох писем, все от женщин. Адресованы мне, так что не ошибка. Содержание было ещё более удивительное, чем сам факт моей внезапной популярности. Я вообще не понял, с какой стати девушки — симпатичные, судя по фото, — пишут мне будто старому знакомому и рассказывают о своих эротических фантазиях. Нет, фантазии у них жаркие, стояк не даст соврать, но… Что всё это значит? Короче, я так и не решил, отвечать ли на эти послания и как именно, поэтому — не ответил. Хотя некоторые, особо увлекательные, сохранил. Пригодятся, чтобы переключиться с навязчивых выдумок про капитана на вот этих красоток в трусах… И без трусов… Н-да, очень даже ничего… А вот с командиром, после того как мы оба вернулись из больницы, стало ещё сложнее. Конечно, мне льстит, что Син перешёл на «ты» и даже меня попросил обращаться к нему так же — наедине, без свидетелей. Всё это приятно, да, но я обязан быть здравомыслящим: привязываться к кому-либо опрометчиво, даже опасно, уж я-то знаю. Ничем хорошим это не кончится, как бы мне ни хотелось верить в обратное. К тому же я начал подозревать, что с самого начала думать о нём по имени было ошибкой. Вовсе это не помогло поставить капитана в один ряд с прочими людьми, а стало началом ещё более интимного отношения к нему, то есть сделало только хуже. Теперь ещё это «ты»… Ведь для него это ничего не значит, а для меня — каждое его «ты» похоже на разряд электричества, сбегающий по позвоночнику. Или на прикосновение к голой коже — словно под футболкой вдруг оказалась мягкая рука и гладит. И тут же добавилось очевидно неприятное следствие всей этой интимности — я начал о нём волноваться. Когда нас назначили на очередную операцию, нервничал будто какой-то псих, потому что нервничал Син. Что-то очень его беспокоило в предстоящем путешествии на ссохшуюся каменистую планетку, а мне так и хотелось успокоить. Начал каждый день таскать ему пирожки из столовки — типа, брал себе и случайно купил на десяток больше, — а один раз не выдержал и сказал, что всё будет нормально. Глупо, конечно, откуда я-то знаю, как оно будет? *** Меня и не удивило, что он оказался прав. Может, у всех мутантов хорошо развита интуиция? Вот только когда наш заходящий на посадку корабль подбили, я не бросился спасать себя, как положено, а какого-то чёрта начал мысленно искать капитана: то ли предупредить о взрыве, который он, понятно, заметил и без меня, то ли убедиться, что с ним — пока ещё — всё в порядке, то ли попрощаться. Выжигающие зрение белые вспышки. Рвущаяся в теле боль. Оглушающий грохот. Беспредельная пустота. Словно призраки в темноте. Смутно знакомый голос. Тёплая вкусная кровь. Движение. Первая мысль: или у меня снова сгорели глаза, или меня успели похоронить. Абсолютная темнота, в которой вместе со мной просыпается боль. Голова, грудь, живот, ноги — болит всё. Однако тут же в сознании раздаётся голос Сина: «Тише, тише. Эрик? Слышишь меня? Всё в порядке. Всё нормально. Есть хочешь?» Запекшиеся губы не слушаются. Да и вообще всё лицо онемело — возможно, там сплошной синяк. «Не разговаривай, думай». «Где мы? Темно». «В расщелине скалы, так что не шуми, вдруг обвалится. Немного отлежимся, найдём связь, и всё будет чики-оки». Господи, капитан даже к такой ситуации умудряется прилепить свои тупые присказки... Хотя, как ни странно, этот абсурд и в самом деле успокаивает, помогает отвлечься от паники. Или это просто действие того, что Син рядом? Живой и звучит как обычно — значит, в порядке. «Еды? Имеется свежая кровь, только что из коровки… то есть из мутанта. Вкуснятина! — тон довольный, и мне ясно представляется его улыбка. — Давай?» Непроизвольно веду глазами в сторону Сина — виски тут же сжимает болью. Голова словно набита тяжёлыми от крови комками ваты, сосредоточиться невозможно, но через пару секунд я всё-таки мысленно бормочу: «Ты ранен?» «Неа. Взрывом оглушило немного, но нормально». Мысли как тяжеленные булыжники. «Ты должен меня выпить». «Иди нахер. Здесь пока ещё я командир. И ты сам знаешь, что я этого не сделаю». Несмотря на боль и лихорадку, у меня остались силы на злость. Вот ведь тупой вояка! «Ты не командир, а идиот». «От идиота слышу. Можешь хоть сдохнуть, но твои требования я выполнять не собираюсь». «Очень смешно». Повезло ему, что я ранен, а то как дал бы в глаз — может, это прояснило бы его соображение. Но я даже пошевелиться не могу. Душно. Жарко. И я проваливаюсь в забытьё. — Эрик! — шёпот в щёку, так близко. «Мм?..». Тело снова реагирует непроизвольно: зрачки двигаются в его сторону, хотя слабость не позволяет открыть глаза. Хочется только спать и спать, чтобы не чувствовать эту выматывающую боль. — Нужно поесть, давай. «Отвали». К онемевшим губам прижимается тёплая кожа, сочащаяся потрясающе вкусной кровью, — и я не могу удержаться. Презираю собственную слабость, но всё равно пью. Губы плохо слушаются, кровь протекает, ползёт вниз по коже, щекотно забирается в уши. Чёрт, и ведь не пошевелиться… Боль отступает, голова приятно кружится, словно от алкоголя, а хорошо знакомый запах Сина окутывает уютным покрывалом — и кажется, что всё будет хорошо. Мы тут торчим неведомо где, у меня болит всё тело, и где искать связь, судя по всему, неясно, но прямо сейчас — всё чики-оки. И не из такого выпутывались. Зато Син в порядке. Через некоторое время капитан отодвигается, судя по звукам, устраивается поудобнее и начинает рассуждать. О том, что всё не так уж плохо. О том, что мне очень повезло с регенерацией, а ему — с помощником. И ещё о том, что я не имею морального права умереть, потому что приближается время годового отчёта, и без меня он падёт смертью храбрых под бумажными завалами. А я вдруг ловлю себя на том, что улыбаюсь, слушая его разглагольствования. Не знаю, как у Сина получается любое событие выставлять или удачей, или пустяком — да, неприятным, но вполне преодолимым. Любые травмы — ерунда, ведь я мутант, у меня обязательно вырастут новые органы, лучше прежних. А я легко соглашаюсь. Я вообще во всём ему верю, хочу верить. Рядом с капитаном жизнь кажется проще и легче: словно бы вокруг сплошной позитив, а удача всегда на стороне хороших парней, к которым, как ни странно, отношусь и я. Затем он уходит, через некоторое время возвращается, кормит меня, и всё заново. Может, его безумный план и сработает — я чувствую себя заметно лучше, а накатывающая временами дрёма больше похожа на здоровый сон, чем на забытьё. Возможно, у нас действительно есть шанс, и поэтому я уже не протестую против еды. Нужно набраться сил. Я не могу его подвести. Кровь Сина привычно наполняет головокружением, теплом и покоем — на какое-то время боль уходит. Самое сложное — держать себя в руках и тщательно следить, чтобы еда не превратилась в какую-то непристойность: не оставлять засосов, тем более не лизать кожу, и уж точно нельзя даже думать о том, чтобы ненароком, будто случайно, скользнуть губами выше, к подбородку — от одной этой мысли сердце замирает так, словно внезапно повисло в вакууме. Нет, нельзя! Думаем о чём угодно другом... Лучше даже и глаза не открывать в этот момент. Типа я вообще ни при чём, случайно тут лежу, почти сплю. Чёрт, жаль, что в такой ситуации — когда лицо Сина настолько близко — у меня кожа онемела и мало что чувствует. Его дыхание, и эта покалывающая щетина... Нет-нет-нет... Хочется аж помотать головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Настолько близко, всего в нескольких сантиметрах надо мной, и ему достаточно лишь повернуть голову, чтобы... Рррр, прекращай! Он ложится рядом, слева, и осторожно придвигается спиной к моему боку. Вот теперь даже хорошо, что я не могу пошевелиться, иначе точно полез бы обниматься. Конечно, я понимаю, что капитан и до меня вытаскивал своих подчинённых с поля боя, ведь для него главное — долг, но очень хочется верить, что есть что-то ещё. И здесь, в полной темноте, настолько близко, кажется, что он мог бы согласиться. Когда не видишь друг друга, это очень расширяет границы дозволенного. Ну а что? Здесь холодно. Вон в экстремальных условиях люди греются друг о друга, даже советуют догола раздеваться при этом — тут уже не до смущения. А мы одеты, вообще ничего неприличного. Он сам лёг рядом — видимо, считает это приемлемым. Во всяком случае, нужно что-то сказать. Намекнуть. Чёрт, я и не знаю, как люди это делают. Но, может, если начать разговор… «Что ты делаешь?» «Собираюсь спать». «Мм…» «Вообще-то моя куртка у тебя, так что мне холодно. Да и тебе не помешает дополнительный источник тепла». «Мм… — я невольно улыбаюсь. — Не помешает». Источник тепла в лице Сина, который прижимается ко мне так близко? Да я готов хоть всю жизнь провести здесь, даже с болью и ломотой с головы до ног, ощущая его сознание и вдыхая его запах. Конечно, сейчас это букет из пота, гари и крови, ну и пусть. С другой стороны, а вдруг так и получится? В смысле, мы чёрт знает где, одни, и вдруг не удастся найти связь… Что, если это наша последняя возможность поговорить? Так что я решаюсь. Благословенная темнота. «Син?..» Он настороженно замирает, и я тоже напрягаюсь. Это слишком, да? Конечно, слишком! Он ведь не представлялся мне по имени, к тому же это даже не полная форма, а сокращение, которое я подслушал в его мыслях. Может, в жизни он никому не позволяет так себя называть. Бля, зачем только я это сказал! Одно дело — вести приятельские разговоры, раз уж мы волей случая оказались заперты здесь, и совсем другое — перейти черту допустимого, как, судя по всему, сделал я. Извиниться? Но как объяснить, откуда я знаю его имя? Придётся сказать, что подслушивал? Тогда он спросит, что ещё я видел в его голове. Чёрт... Пока я пытаюсь собрать неповоротливые мысли в кучу и придумать оправдание, капитан всё-таки отвечает: «Кхм. Да?» Буквально всем телом чувствую, что он расслабляется, и меня тоже отпускает тревога. Может, ничего страшного. Просто непривычно. Ну, обращаться к нему на «ты» тоже неловко — до сих пор, — но мы ведь к этому привыкли. Может, и обращаться друг к другу по имени сможем. Тогда я мог бы назвать ему моё настоящее имя. При условии, что мы выживем. «Спасибо, что не бросил меня там». «Конечно. В смысле, не за что». «Я этого не заслужил». «Что за херня? Всё нормально. Сейчас поспишь, потом быстренько доберёмся до связи, и всё будет чики-оки. Хорошо?» «Угу… — я снова улыбаюсь и, не удержавшись, добавляю: — Сейчас хорошо…». В моём представлении это очень явный намёк. Сказать, что мне хорошо, когда мы вдвоём, настолько близко и собираемся спать рядом — откровеннее некуда. Хоть двигать глазами и больно, но на этот раз я вполне сознательно кошусь влево, в его сторону. Ответит или нет? Ощущение от сознания Сина вполне спокойное: «А завтра будет ещё лучше. Спи». Ну, раз такое дело — я ведь могу и продолжить линию интима. «Спокойной ночи». У нас в приюте так перед сном говорили некоторые ребята, которые ещё помнили жизнь с родителями. Мне всегда казалось, что эти слова — словно специальный условный знак: семьи, дружбы, любви… Одним словом, близости. «Эм. Да. И тебе спокойной ночи».

      14.

И тот день действительно оказался нашей последней возможностью поговорить, хотя и не по тем причинам, о которых я думал. Утром я пришёл в себя уже снаружи, в окружении серо-коричневых скал. Шевелиться было больно, но терпимо. В первый момент как увидел Сина — улыбается, вообще замечательно, — даже удивился, насколько он, оказывается, чумазый. Но это хорошо. Пусть будет с ног до головы в грязи, кровище и козлиной шерсти, зато живой. Однако дальше я попытался сесть и понял, что ноги не слушаются. Решил, что позвоночник повреждён — такое бывало уже не раз, — и задумался, как помягче сообщить Сину, что ему придётся оставить меня здесь. Конечно, я могу восстановиться, но на это нужно время, а сейчас у нас его нет. Вот, говорю, кажется, у меня что-то с ногами... А он в ответ так спокойно: «Я знаю» и ещё держит меня за плечи, чтоб не двигался. Тут мне стало подозрительно от его поведения — я вообще-то не слабоумный, чтоб со мной так обращаться, — и я влез ему в голову. От увиденного я ахуел, по-другому не скажешь. Куснул его за руку, чтоб отпустил, и, перекатившись на бок — от боли аж звёзды из глаз, — увидел, что нижнюю часть тела мне заменяет грязная драная куртка с нашивкой «Ч. Григоров». А ног и близко нет. Совсем. Вот так ночью всё было нормально — они ведь даже болели! — а теперь хренак, при свете дня их нет. Конечно, я высказал командиру всё, что думаю. И про его зрение — ослеп, что ли, у меня же НОГ НЕТ, СУКА! И про умственные способности — совсем идиот, тратить кровь ВОТ НА ЭТО! Самое смешное, что отсутствие моих ног его и спасло, иначе я бы вскочил и так его отпиздил, что убил бы. В общем, я безо всякой надежды предложил Сину выпить меня сейчас — и тащить не придётся. В первый раз он мои слова проигнорировал. Обвязал меня ремнями, подёргал крепления — и подвесил на спину как рюкзак. У меня аж дар речи пропал. Нет, ну это просто невозможно! Он, значит, молодец, а я должен висеть будто вещь какая-то и созерцать унылый пейзаж: сплошные каменюки, трещины в земле и задымлённое небо с мутным кружком солнца. Во второй раз снова сделал вид, что не слышит. Затем наконец-то соизволил ответить: пригрозил дать в зубы, если не заткнусь. Мол, он так-то раненых не бьёт, но лично для меня сделает исключение. Тут я на него наорал в надежде, что он взбесится достаточно, чтобы положить меня — ага, огрызок меня — на ближайший камушек и съебать. Но какое там, это ж Син. Ему если что вступило в его упёртую башку, так хоть бетонные плиты об неё бей — не поможет. Точнее, он и правда спустил меня на землю, но не успел я обрадоваться, как он распорол свою руку и ткнул мне в рот. Знает, скотина, что от крови если и хочешь отказаться, не сможешь. А как спорить с человеком, если ты даже оттолкнуть его не способен? Только лежишь и причмокиваешь его вкусной рукой. Для пущего эффекта Син ещё принялся мне волосы со лба убирать — будто гладит, — а потом говорит серьёзно так: «Я тебя не брошу. Так что заткнись, пожалуйста, а то от твоего пиздежа уже голова болит». Тут мне стало стыдно, и я в самом деле заткнулся, а потом и вовсе заснул от равномерной качки. Проснулся на полицейском корабле, который нас подобрал. Тамошние медики накачали меня под завязку, и последующие недели я почти всё время был в отрубе. *** Окончательно пришёл в себя уже в больнице, которая неподалёку от нашей части. Валялся там долго. Повезло: ноги, действительно, восстановились, хотя в отдельные дни я орал от боли и жалел, что не сдох во время взрыва. А потом узнал, что капитан взял на место помощника сразу двоих. Одного — я бы ещё понял, ведь не может руководитель два месяца сидеть без сотрудника. Ещё можно было бы поверить, что это временно, до моего возвращения. Но двое? Значит, работу я потерял. В один из дней, как назло, в палате сломался монитор, и я остался без фильмов, наедине со своими мыслями. То надеялся, что я ошибаюсь и, когда выйду из больницы, всё станет по-прежнему. То боялся, что капитана насторожили мои слова там, в пещере, он начал разбираться и выяснил, что в части ходят слухи о наших с ним якобы отношениях. Неудивительно, что он решил от меня избавиться. Чёрт, зачем только я начал откровенничать? Нёс там какую-то чушь. Сам всё испортил. Особенно стыдно было вспоминать про «Спокойной ночи». Вот же идиот — ляпнуть такое командиру! Хорошо хоть не полез обниматься… Стоп! А вдруг полез?! У меня был жар, да ещё эта пьянящая кровь… Наверняка бредил… Что, если он увидел что-то в моём сознании? Самое паршивое, что я-то не знаю, что там могло быть… Да нет, конечно, знаю — эротические фантазии одна хуже другой. Если он увидел что-то из этого, теперь не захочет даже разговаривать. И будет прав, конечно: он мне жизнь спас, возился с документами, устроил на работу, а я в ответ фантазировал про него всякую хуйню. Блядь, страшно даже подумать, что он там увидел и как воспринял. Только представить: вот так помогаешь человеку, разговариваешь с ним, считаешь адекватным, а потом он тебе предъявляет — красочную порнушку с тобой в главной роли. Мерзко. Отвращение к себе душит так, что тяжело дышать. Может, я просто не способен быть благодарным. Нет, он прав. Конечно, прав. Нужно было даже раньше меня уволить, раз уж я не могу вести себя нормально. Наворотил... Про капитана ходят идиотские слухи, сам он детально налюбовался, в какие позы я бы хотел его поставить и где облизать, и это ещё не считая ошибок в документации, которые я наверняка где-то допустил. Чёрт, как же стыдно... Вот какого хрена он не бросил меня там — подох бы уже тихо-мирно и всё. А теперь... Может, не возвращаться в часть? Сбегу как последний трус. Да и плевать, никому нет до меня дела, чтобы осуждать. С другой стороны, может, всё-таки обошлось? Я ведь не знаю точно. Ну взял сотрудников, ну и что? Сейчас годовой отчёт нужно составлять, дело муторное, капитан сам жаловался, что помощники обычно тупят, — вот и взял двоих. Ага, а я, даже школу не закончив, такой типа умный, что вернусь из больницы и двоих смогу заменить. Нет, понятно, что это конец. Но, может, причина в том, что он обнаружил какие-то грубые ошибки в документах? Это тоже стыдно, но не так, как фантазии про минет от командира прямо на рабочем месте. Фу блядь. Когда вот так об этом думаешь — не втихаря под покровом ночи, а представляя, что он это видел, во всех подробностях, — просто отвратительно. Но ведь тогда, на следующий день после пещеры, он вроде... вроде вёл себя обычно? Разговаривал. К тому же он ведь уходил, приходил, а мог бы оставить меня там и всё. Нет, это тоже ничего не доказывает. Син слишком порядочный, чтобы вот так бросить человека — любого. К тому же, если подумать, он мало что говорил. И мои слова игнорировал. То есть да, в подобных условиях не до разговоров, и я тогда не придал этому значения, но сейчас — сердце сжимается от страха и уверенности, что это было очевидным признаком. Но он тогда ещё гладил меня по лицу... А это точно было? Может, глюки или приснилось так реалистично, под наркозом. Как ни стыдно признавать, но мне бы хотелось подобного — наверное, потому и привиделось. Хотя слишком странный образ, чтобы я сам его придумал…. Да нет, на самом деле такого не могло быть, всего лишь показалось, и неважно, по каким причинам. Мысли окончательно путаются, и непонятно, во что верить. Кошусь на капельницу. Много кнопок, и подписи везде, конечно, аббревиатурами — для хитрых пациентов типа меня, — но я с первого раза запомнил, какая последовательность подействовала успокаивающе. Вещи, от которых зависит выживание, я улавливаю на автомате. Поглядывая на дверь, подтягиваю капельницу к себе. Механические кнопки, виртуальные, снова механические... Главное, не отвлекаться на меняющиеся надписи — видимо, латынь, — сконцентрироваться лишь на последовательности действий. Наконец появляются цифры — наверное, дозировка. Эм... Ну, пусть будет средняя. Отпихиваю аппарат от койки — но недалеко — и жду. Даже интересно, правильно ли я повторил последовательность или мне сейчас вколет какое-нибудь мочегонное? Вскоре мысли становятся тяжёлыми, путаются — и обрываются. *** После выписки из больницы я решил дойти до части пешком. Ноги ощущаются как обычно, но быстро устают. Такая странная ассоциация: будто мышцы ещё не разношены, прямо как ботинки, и поэтому двигаются с трудом, жёсткие и чуть ли не скрипят. Рабочий день, людей в коридорах мало. Я зашёл к себе в комнату, переоделся в чистую и выглаженную униформу и направился к кабинету капитана Блэйка. Нужно выяснить всё сразу. Двоим в приёмной деловито говорю: «По личному делу» и топаю прямиком к двери кабинета. Хочешь честности — захвати человека врасплох. Капитан, как обычно, склонился над толстой пачкой бумаги и ожесточённо что-то исправляет. Наверняка ненавистный годовой отчёт. Наконец, он поднимает голову и замечает меня. Вскакивает из-за стола, подняв небольшой вихрь бумаг, а моё сознание наполняют его эмоции, спутанные в клубок. Нервозность, лихорадочное возбуждение… Возможно, немного радости? Или я вижу то, что хочу видеть? — Кхм. Лейтенант? Рад видеть вас в добром здравии. Садитесь. Кофе? Помощник, принесите две чашки кофе! Из приёмной доносится: — Кто из нас? Я торопливо говорю: — Я не пью кофе. В сердце колет игла обиды — за всё это время он даже не обратил внимания, что я всегда пью чёрный чай. Определённо, я додумал то, чего не было. Капитан выскакивает в приёмную, злобно рычит: «Две чашки зелёного чая НЕМЕДЛЕННО, иначе оба пойдёте красить забор!», хлопает дверью и бухается обратно в своё кресло. А я присаживаюсь на стул напротив. Так, моего взгляда избегает, барабанит пальцами по столу… Никогда не видел, чтобы Син так нервничал. Значит, точно — понял, как я к нему отношусь, и теперь не знает, что делать в столь неловкой ситуации. Опасается, что я начну признаваться ему в любви прямо на глазах у новых сотрудников? Наконец, в кабинет чинно заходит помощник с подносом чайных принадлежностей. Отпив глоток, капитан морщится и бормочет: «У вас обед на ближайший час». Через несколько секунд дверь приёмной хлопает, и мы остаёмся наедине. Последняя надежда на искренний разговор. Однако и без свидетелей Син придерживается того же лицемерно-приподнятого тона: — Лейтенант, ну как вы? Или, может, вы уже гражданский? Я нормально к этому отношусь, не беспокойтесь. Всякое бывает, — он растягивает губы в улыбке, которая не затрагивает глаза. Почему я должен быть «гражданским»? Это он имеет в виду, что лучше бы мне вообще уволиться из армии, да поскорее? Ну, тут он прав, конечно, давно уже надо было, зачем только я тянул. Дотянул вот… И какое-то двусмысленное «я нормально к этому отношусь» — к чему? «Всякое бывает» — ну да, любой может случайно подрочить на командира, не беспокойтесь. Как говорится, «один раз — не пидарас» — и заржать так нервно в конце. Не придумав ничего лучше, отвечаю: — Спасибо, у меня всё в порядке. Он косится на мои ноги. — И ноги тоже, как видите. — Да, я знаю. Я слышал… от врача. В смысле, я заходил… поинтересоваться. Он был в больнице? Я не знал об этом. Наверное, приходил по делам, но — вспомнил ведь про меня, спросил. Как ни глупо, но внутри опять тихонько отдаётся надежда. Капитан снова улыбается и указывает на вторую чашку. — Чай? — Нет, спасибо. Собственно, я зашёл за своими вещами. Я замираю, вглядываясь в его лицо так, что даже не дышу. Пожалуйста, пусть он ответит что-нибудь привычно-насмешливое типа: «Сдурел?! Годовой отчёт сам себя не напишет!» или назовёт идиотом, только не надо этих дежурных улыбок и лживо-участливых фраз… Но вместо этого Син кивает и говорит: — Конечно, конечно. Хотя я не знаю, где они. Может, помощники знают. А у них… эм… обед, — он деловито берёт свою чашку, заглядывает туда, словно ожидая увидеть что-то интересное, и допивает чай. — Как только они вернутся, я попрошу собрать. А много вещей? Наконец-то выдыхаю и качаю головой. Впрочем, они мне и не нужны. — Отлично. Отлично. Ну, замечательно, — он поднимается, очевидно, намекая, что мне пора валить из его кабинета. — Я попрошу их собрать. А вы всё там же? Комната 637? Я тоже встаю и киваю. Хочется что-нибудь сказать на прощание, только что? Может, «спасибо, что доверили мне эту работу»? Или «мне очень жаль, что так вышло»? Но в итоге не говорю ничего. В любом случае мои слова не имеют значения, а если так — зачем зря сотрясать воздух? — Да, я попрошу отнести их вам. Ну, или вы заходите. Вдруг чаю захотите. Капитан слегка улыбается, и я не могу удержаться от ответной улыбки. Я буду скучать по его дурацкому чувству юмора. — Хорошо. Спасибо. — Да. Конечно. Не беспокойтесь о вещах, я уверен, с ними всё в порядке. Да. Кивая, он провожает меня к выходу, и дверь за спиной закрывается. Вот так я снова остался один. *** Когда ко мне в комнату стучит какой-то парень с небольшой коробкой в руках, я не сразу соображаю, что это второй помощник капитана — не тот, который приносил чай, — с моими вещами. Протягивает бланк — заявление на освобождение от должности помощника. От этого становится мерзко. В голову снова лезут мысли, что капитан теперь меня презирает, потому и прислал бланк вот таким образом, чтобы я даже не приходил в кабинет. Да нет, это ясно — ведь нужно документально всё оформить, а я сам заявление не подавал, — но всё равно втайне хотелось, чтобы он вызвал меня к себе. Как-то по-человечески поговорить, попрощаться… Впрочем, мы ведь уже поговорили, чего ещё мне надо? Наверняка он уже и забыл обо всём. И даже если увидел что-то в моей голове — ну, охренел в первый момент, а теперь у него одна работа на уме, и на меня просто нет времени. С годовым отчётом он даже ночует в кабинете, какие уж тут разговоры, тем более — со мной. Кто я ему? Подумаешь, был один сотрудник, теперь другие. Да он через неделю и не вспомнит, как меня звали. Отдав помощнику капитана заполненное заявление и взяв коробку, тотчас отправляюсь к большому мусорному контейнеру позади столовой. Не собираюсь я держать это у себя. На всякий случай поднимаю крышку, вдруг что-то лишнее положили. Нет, только простая белая чашка, которую я купил, когда капитан предложил мне должность помощника, и книжка карманного формата с потрёпанной обложкой. Один из тех романов, которые мне давал он — тогда, в самом начале. Эта серия, про безымянного детектива из агентства «Континенталь», была в полном составе, из чего я заключил, что она ему нравится, поэтому, когда случайно увидел эту книгу с автографом автора, решил купить. Думал подарить капитану, когда представится подходящий случай. Хорошо, что не успел, а то сейчас вообще сгорел бы от стыда. На этом фоне хотеть командира — ещё как-то ладно, подумаешь, от недотраха крыша поехала. Но уж дарить подарочки будто влюблённый придурок — совсем ни в какие ворота. Шоколадки ему таскал, булки всякие… Нет, жизнь ничему меня не учит, опять наступаю на те же грабли: распустил нюни на симпатичную мордашку, и сразу хочется чем-то вкусным накормить, и тупые фантазии в голову лезут — ага, светлое будущее с командиром, как романтично! А заканчивается всё предсказуемо — пиздецом. Один и тот же сценарий. Знал же, что не надо лезть в это… Закрываю коробку и впечатываю её в общую кучу мусора в контейнере. Идиотизм. И я — просто идиот.