За границей вероятностей

Стивен, как и все нормальные люди, спит, ест и что-то делает. Стивен начинает утро с медитации, но уже через пять минут обваливается на пол, потому что вместо кристальной чистоты сознания его мозг, как сломанный проигрыватель, раз за разом прокручивает в ускоренном режиме четырнадцать миллионов вариантов гибели Вселенной — половины или целиком — и один-единственный вариант спасения. Стивен всё задаётся вопросом: а был ли это действительно единственный вариант? Может ли быть так, что от этого кошмарного фильма потерялась вторая часть, какие-то дополнительные материалы, вырезанные сцены? Может быть, он что-то упустил? Затем душ. Льющаяся вода непостижимым образом звучит, как бой на Титане, когда Железный Человек обрушивал на врага целые потоки огневой мощи. Стивен проигрывает один за другим сценарии битвы и думает: не стоило ли попробовать что-то исправить? Предупредить Квилла, не дать вмешаться Небуле, рассказать Старку про конечный вариант? Может быть, ему, магу, стоило вступить в схватку не с Таносом, а с самой судьбой? По запотевшему стеклу скатываются капли, а перед глазами словно наяву круглое детское личико. Ни единой пролитой слезы. Мужество, перенятое от обоих родителей — безупречно сильных. Беспримерно храбрых. Зная, что их ждёт, имел ли он право позволять Тони приносить такую жертву? Может быть, стоило надеть проклятую перчатку самому? Завтрак. Белая кофейная чашка выскальзывает из пальцев и разбивается вдребезги. Стивен машинально растопыривает пальцы и заученным жестом раскрывает Глаз Агамотто… а затем вспоминает, что никакого кулона на его шее давно не висит (остался лежать смятым, как кусок фольги, где-то на Титане), а Камень времени истёрт в пыль. Дормамму узнает — обхохочется. Стивен присаживается на корточки и начинает собирать осколки по-старинке, но руки дрожат сильнее обычного — и конечно же он режет себе пальцы до крови. Не имея сил дойти до аптечки, он просто приваливается спиной к шкафчику и сидит, зажав рану. Помнится, Древняя пророчила ему великую судьбу? Это вот эту, что ли? Сидеть на полу кухни у разбившейся чашки, которую он даже не может восстановить, потому что лишился главной реликвии, вверенной ему на сохранение? Судьбу платить чужими жизнями за собственную никчёмную беспомощность? Может быть, он ухитрился свернуть куда-то в сторону со своего пути к величию, и теперь его ждёт только это — разбитые чашки и заевшая плёнка на четырнадцать миллионов бесполезных кадров? И ещё четырнадцать миллионов бессмысленных «если», которые не дают покоя ни днём, ни ночью. Стивен уже был в похожем состоянии, тогда, после аварии, когда искал способ излечить свои руки. Прикидывал варианты, изучал методики, читал истории болезней. Тогда было легче. Авария была несчастным случаем. Конечно, всему виной его собственная невнимательность, и Стивен не раз думал, что стоило аккуратнее вести машину, меньше смотреть на экран, но по сути то, что с ним случилось, было неудачным стечением обстоятельств: скользкая дорога, искорёженная машина, слишком долгие поиски, трагическая задержка. Ничего из этого не было его выбором. А смерть Тони Старка — была. Не только его, разумеется. Произошедшее — результат множества последовательных выборов самых разных людей и, конечно, самого Тони. Но что это меняет? Первый шаг в этом направлении сделал он. Как и предпоследний, когда, озарённый догадкой, Тони обратил к нему свой вопрошающий взгляд. «Так это и есть тот самый шанс, док?» «Единственный». Единственный ли? Четырнадцать миллионов вариаций, до мелочей запечатлённых его проклятой фотографической памятью, а его не оставляет чувство, что он что-то упустил. Чего-то недоглядел. Не может же быть так, чтобы у Вселенной для своих обитателей нашёлся только один ничтожный шансик на выживание. Да ещё купленный за такую цену. Или на самом деле Вселенная так их всех ненавидит, что сама встала на сторону безумного титана? Даже в самом бесчестном казино шансов сорвать джекпот больше, чем было отпущено им в этой войне. Стивен не замечает, как впивается ногтями в собственную руку, оставляя глубокие борозды. Не замечает, как появляется на кухне Вонг. — Стивен! Эй, Стивен, ну-ка вставай. Ты что тут устроил? Садись за стол, я тут приберу. Вонг хороший. Терпеливый, преданный, ответственный. Надёжный. Он ни о чём не расспрашивает Стивена, не упрекает за камень, не стоит над душой. Только заглядывает регулярно, рассказывает новости за пять прошедших лет и тихонько вздыхает. Вонг даёт ему время. Стивен не хочет иметь ничего общего со временем. Возможно, мир Дормамму не так уж и плох, если подумать. «Смерть придаёт жизни смысл». Но разве смысл жизни Тони Старка был в этом? В том, чтобы умереть, оставив вдовой жену и сиротой — дочь? — Я убил Тони Старка. Слова приходят сами, внезапно кристаллизуя всё то, что неотступно преследовало его в эти дни. — Я убил Тони Старка. — Глупости, Стивен, — обрывает его Вонг и, кажется, даже сердится немного. — Тони Старк пожертвовал жизнью, чтобы спасти мир. Вообще-то Вонг прав. Разумеется, Стивен никого не убивал. Вообще никто не убивал Тони Старка — тот отдал свою жизнь добровольно, чтобы спасти тех, кого любил. И всё же Стивен чувствует на языке ту же противную горечь, как после убийства того зелота. После завтрака он привычно уходит в библиотеку и поглощает книгу за книгой, но всё, что он прочитывает, словно ухает в пустоту. Даже в знании он не видит теперь ни спасения, ни силы. Знание оказалось бессильно. Ночью Стивен проваливается в темноту, из которой раздаётся слабый, смутно знакомый голос: — Эй, меня кто-нибудь слышит? — Я слышу. Я доктор Стрэндж, я тебя слышу. — Тот человеческий маг, что зашвырнул меня в ловушку при встрече? Какая ирония... — Локи?