Обряд

      Марьян был шикарной кисой среди своих — таких же стесняшек-геев как он сам. Его, такого спортивного и ухоженного, хотели все, западая на длинные ноги, подкачанную задницу, восточного разреза карие глаза и бесподобную улыбку. Однако подойти и познакомиться почему-то очковали — слишком он экзотично и неприступно выглядел. А те, кто осмеливался подкатить, пугали своим напором и самцовостью. Поэтому-то и возвращается Марик домой в вечер пятницы грустным, зная, что очередной год его жизни прошел в одиночестве и — только представьте! — сексуальной неудовлетворенности. Сегодня ему исполнилось двадцать три, но радости от этого — никакой. — Сожги трусы! — настоятельно советует в трубку Олежка, близкий друг, один из тех, кого Марик сегодня бортанул с отмечанием днюхи — настроения нет. — Обряд такой есть, и это реально работает! Сжигаешь свои старые труханы и бам-с — получай налаженную личную жизнь! — Да ты смеешься надо мной! — восклицает Марик мрачно. — Ты предлагаешь мне в это поверить? — Главное — верить! А то зря спалишь труханы.       Марик фыркает, болтает по телефону еще с полчаса, принимая поздравления от всей своей разношерстной компании, потом, поражаясь своему же долбоебизму, вытаскивает из комода серые боксеры с застиранными рыбками. Очень удобные и любимые, которые носить стремно, выбросить жалко, а вот в дань чернобогу, принимающему подобные жертвы, — самое то. — Бред! — произносит вслух Марик, поливая брошенное на жестяное блюдо белье жидкостью для розжига. — Но блять!.. Если вдруг, чисто теоретически, меня слышит кто-то — пожалуйста, дайте мне мужика. Уверенного, умного, красивого. Чтоб… не такой, как все. Пожалуйста!       Синтетика воняет нещадно, распадаясь на черную неведомую хню, Марик кашляет, задыхается, сгребает тлеющие останки в мусорное ведро и материт себя за тупоголовость. Однако утром, входя в ванную, понимает, что надо было жечь обычные трусы, без рыбок. Потому что в ванне плескается охуенный зеленоглазый красавчик с длиннющими рыжими волосами, наверное, до пояса, ибо то, что находится ниже живота, скрыто под водой. Покосившись на замершего на входе заспанного хозяина квартиры рыжий презрительно щурится и демонстративно плюхает на бортик то, что в животном мире называют хвостом. Рыбьим. — Хотел мужика себе, удод? — возмущается он. — Получай!       Потом улыбается широко, лукаво, и добавляет ласково: — Только у меня члена нет, сори.       Русала зовут Бертариос Давиго Эксо Третий Великий Хозяин Северных морей и Хранитель подземных рек. — Можно просто Берт, — улыбается он умопомрачительно и взмахивает рукой — пальцы заканчиваются острыми короткими ногтями. — Мне придется пробыть в данной форме около трех дней, до новой луны, и только после новолуния я смогу принять человеческую форму, как ты и хотел. С членом. — Да причем тут член! — недоумевает Марик. — Как ты тут оказался?       Рыжий томно вздыхает. Шевелит хвостом, покрытым золотистой чешуей. — Ну я типа проклят, — говорит он нехотя. — Проклятие Морской ведьмы за слишком длинный язык. Я должен провести в подчинении человека один лунный цикл, чтобы вернуться домой. — Сболтнул лишнего? — спрашивает Марик, находясь еще в некотором шоке. — Было дело! Но язык у меня правда длинный.       Марик смотрит на высунутый розовый язык, острым кончиком которого можно дотянуться до лба, подавляет рандомные фантазии и постукивает по бортику ванны, на которой сидит. — А как мне мыться теперь? — спрашивает он. — Со мной. Приятное с полезным. Я обязан исполнять твои прихоти весь этот месяц.       Марик смотрит на очерченные мышцы, пресс, плечи. — Блин, мне неловко как-то! — признается он.       Смотрит на растягивающиеся в улыбке губы, на тонкие перепонки длинных тритоньих ушей. — Наклонись, скажу кое-что по секрету.       Марик наклоняется, и его губы тут же раздвигает юркий горячий язык, который за пару секунд доводит до состояния, в котором хочется растечься сучечкой под сильным и большим мужиком. — Ебать! — выдыхает Марик, когда его отпускают. — Вот именно! — кивает Берт. — Для того, чтобы доставить кому-то оргазм не обязательно иметь член. Иди на свою работу, а вечером приходи мыться. Спинку потру.       Весь день Марьян не может прийти в себя. Ему кажется, что он спит, он глушит кофе литрами и отвечает на звонки на автопилоте. В конце рабочего дня, запирая свой кабинет, он уже уверен в том, что личный русал, ждущий его в ванной, всего лишь галлюцинация, и неплохо было бы записаться на прием к психотерапевту.       Дома он осторожно приоткрывает дверь ванной и заглядывает внутрь. Русал, распечатывая соляную бомбочку, поворачивается к нему. — Прикольные штуки! Я тут почти все израсходовал, пришлось три раза воду менять, но вот арбузные — самые лучшие, — говорит он. — Давай раздевайся уже, ты же весь день только об этом думал! — Ты — гей? — спрашивает Марьян, стягивая брюки.       Берт, роняя бомбочку, кладет локти на бортик, но вскоре тянет руки и заставляет его шагнуть ближе. Изучает с любопытством полувозбужденный член и наконец отвечает: — Мы существа любвеобильные. В человеческой форме я люблю все, что соглашается лечь под меня.       Пальцы, уложенные веером на обе половинки Мариковского зада, он слегка оттопыривает — дабы не царапать. Марик, уложив свои на его плечи, наоборот сгибает, уносясь куда-то если не в нирвану, то в нечто около. Язык у русала шершавый, как у кошки, напряженный и шустрый, он обводит круговым движением головку, потом ствол, от кончика и до основания. Ныряет под мошонкой, цепляя анус, и Марик впивается ногтями в твердые плечи. — Ебать! — не сдерживается он, на что Берт отвечает снисходительным смешком и вбирает его полностью в рот, умудряясь обвить в середине языком и пережать.       Кусая губы, Марик пытается не скатываться на щенячий скулеж, но брови сдвигает жалобно. Зеленые глаза прикрыты рыжеватыми ресницами, но когда они взлетают вверх, он видит, что русалу это все нравится не меньше. — Мой ментальный член давно стоит, — произносит тот и шлепает легонько по ягодице.       Марик, верно поняв, что от него требуется, поворачивается, и шершавый язык оказывается именно там, где хочется. Вылизывает, поглаживает, надавливает. Накрывая руки Берта своими, он запрокидывает голову и помогает дрочить себе, пока сперма не стекает по их сплетенным пальцам. Чувствуя себя выжатым, Марик опускается в воду напротив Берта, прижимается боком к теплому хвосту и наблюдает, как тот облизывает ладони. — Белок, — пожимает плечами русал. — Полезно. — Как хорошо, что ты не пахнешь рыбой, — произносит Марик. — Как вагина твоей бывшей? — спрашивает русал и хохочет, довольный своей шуткой. — Ладно, не парься, не хотел тебя обидеть гетеросексуальностью. — Как вы размножаетесь? — Ммм, как бы тебе объяснить… Мы тремся друг о друга генитальными отверстиями. Обмениваемся половым секретом, а самки затем вынашивают икру в брюшине. — Короче, как селедка. — Сам ты селедка, извращенец несчастный! — русал подается вперед и демонстрирует острые клыки в улыбке. — Заставляешь меня лизать себе под хвостом. — Я? — поражается такой несправедливости Марик. — Да ты сам хотел! Сам!.. Короче, сиди тут дрочи свой ментальный хер, а я пошел.       Закутавшись в халат, Марик шлепает на кухню, но вновь заглядывает в ванную: — Ты, кстати, ужинать будешь?       Русал качает головой: — Нет, пока не приму человеческую форму. Но от кофе не откажусь. Рыбка моя!       Марик притаскивает в ванную ноут и смотрит с русалом фильмы. Обсуждает всякую ерундень весь выходной, ежеминутно заглядывает, готовя на кухне, в общем, притирается, как он выражается, ибо с этим рыжим жить ему еще целый месяц.       Рыжий, свесив руку с бортика ванны, перебирает его волосы в пальцах, отчего Марику хочется мурлыкать и ластиться, но он терпеливо ждет, пока это можно будет сделать с комфортом. Потому что в ванной мокро, холодно и вообще… в кровать бы. Ночью он просыпается оттого, что к нему со спины прижимается горячее твердое тело. Человеческое. С вполне человеческим стояком. И вот теперь можно муркать и ластиться, что он и делает, путаясь в рыжих прядях. — Рыбка моя, — скалится рыжий, облизывая выступившие клыки. — Ложись на живот, буду исполнять твое желание!       Марик повинуется, предварительно сунув в руку Берта флакон со смазкой. Потом падает грудью на кровать, прижимается ягодицами к паху Берта и всем телом умоляет взять себя. Берт, как выясняется, отличный любовник: он может долго, нежно и с чувством, прикусывая загривок, проводя ногтями вдоль позвоночника, сжимая соски. — Ебать! — вновь сдается Марик, начиная поскуливать, на что Берт вновь хмыкает, перехватывает его поудобнее поперек живота и вгоняя до упора.       Марик готов кончить, но его разворачивают. Закидывают ноги на плечи, прижимают руки к груди и мокро целуют, трахая еще и языком. Марик ерзает, стонет, кончает без рук. — А теперь — ужин! — Берт звонко шлепает по его бедру, потягивается всем поджарым, холеным телом — красивый, черт, как кошак породистый, — и перекатывается на живот.       Марик тянет руку к будильнику. — В три ночи? — произносит он. — Мужика завел, а кормить не собираешься? Я тогда к другому пойду желания исполнять, — блестит глазами лукаво и выгибается, опять же, по-кошачьи, поднимая вверх задницу.       Классную кстати, ноги же длинные, задница достойная… Марик вспоминает, что он, в принципе, универсал, чувствует тянущее желание в паху, хотя только-только кончил, и поднимается. — Тебе пельмени сварить или вчерашние макароны погреть? — Может, роллы закажем? Я рыбу люблю, — тряхнув роскошной гривой, предлагает рыжий, и Марик уже не сомневается в том, что универсал. — Ладно, закажем роллы… Стоп, три утра же! Завтра тогда, а щас — пельмени. — Хорошо, рыбка моя. Позовешь, как сделаешь.       Марик идет на кухню. Открывает морозилку, думает, что надо бы сходить утром в магаз и купить нормальной еды. Если мужика не кормить, он найдет место, где его кормят, сам. На работу пристроить. Паспорт сделать. В том, что рыжик обратно, в свое болото, возвращаться не захочет, Марик не сомневается. Уж он то заботиться умеет. — Блять! — произносит он, когда пельмешек, булькнув, брызгает на него. — Маленький уебок!       Пельмени он варить не любит. Лучше роллы заказать, и то верно.