Imperfect and Human

***

— Вы совершаете ошибку, Фрэнк. Стайлз произносит это будничным тоном, как очевидный факт, понятный даже круглому идиоту. И хотя его голос ровен и даже дружелюбен, взгляд Фрэнка становится тяжелым, как десять тонн цементного порошка. Бесстрастные глаза цвета мокрого асфальта лишь усиливают давящее впечатление. — Это не обсуждается, — его тон остается прохладным, но губы устало кривятся. Неестественное освещение кабинета придает лицу Фрэнка резкий желтушный оттенок, делая его похожим на восковой слепок. Хищные черты, в которых можно заметить что-то от английской борзой, кажутся еще острее, и Стайлзу это не нравится. Фрэнк выглядит не просто усталым. Он выглядит безнадежно больным. — Только это? Или мораторий на все темы? Фрэнк хмурится, касается пальцами лба, призывая на помощь все свое терпение. Помятый, взъерошенный, словно воробей после дождя, и явно невыспавшийся — Стайлз чувствует слабый укол стыда за то, что донимает его в неподходящий момент. Последняя пара дней была на редкость напряженной, и чисто по-человечески он Фрэнка прекрасно понимает. Но разочарование от его решения оказалось настолько сильным, настолько острым, что от него горчит во рту, как от разжеванной таблетки аспирина, и у Стайлза не осталось ни сил, ни желания надевать на себя маску пай-мальчика и прятать все за ней. Она не выдержит. Треснет по швам и расколется окончательно. — Ты нуждаешься в отдыхе, Стайлз. — Я? — Окинув его полунасмешливым взглядом, Стайлз высоко вздергивает брови. — Мне кажется, в отдыхе нуждаюсь не я. Он нарушает субординацию — да. Самым грубым, бесцеремонным образом — да. Но Фрэнк терпит. Неправ и потому — терпит, хотя Стайлз сидит перед ним, как курсант-первогодка, нервно постукивая ногтями по пластиковому подлокотнику и тщетно стараясь не замечать впивающуюся под лопатки жесткую спинку стула. — Ты ослушался прямого приказа. — И это спасло Дороти жизнь. — Только поэтому ты еще здесь. Не думай, что Бюро забыло о твоих заслугах. Не думай, что о них забыл я. Однако отстранение — это максимум снисхождения, на которое ты можешь рассчитывать. — Снисхождения? К тому моменту, как силовики добрались бы туда, Бюро могло смело начинать организацию похорон. — Пальцы Стайлза замирают. Упершись локтями в колени, он наклоняется вперед, глядя на начальника из-под нахмуренных бровей. — Он был на грани, Фрэнк. И едва не убил собственную дочь. — Ты превысил свои полномочия. — Мне стоило позволить девочке умереть? Если бы вы прислушались ко мне, если бы получили ордер на обыск, как я просил, этого бы не случилось. — Для ордера не было оснований… — Зато теперь их предостаточно. Можно повесить в каждой туалетной кабинке и подтираться до Рождества. — Хватит! — не выдержав, рявкает Фрэнк. — Это приказ, Стайлз. И приказы не обсуждаются. Когда ты в последний раз рыбачил? Ездил на природу? Был с девушкой? — Я не… — Отлично, самое время начать, — не дав ему договорить, отрезает Фрэнк и тяжело откидывается назад, ероша волосы. — Я связался с руководством института, они предоставят тебе внеочередной отпуск. Уверен, ты найдешь, чем заняться в свое свободное время. Мир не начинается и не кончается в этих стенах, Стилински. — Заметив, как Стайлз напрягся, он поднимает руку, предупреждая несказанные слова. — Ты становишься опрометчивым, Стайлз. Ты поставил под удар себя, Бюро и, что самое главное, жизни людей. Тебе стоит над этим поразмыслить. А теперь иди. Выпей с друзьями в баре, съезди домой, навести, в конце концов, отца. У тебя незаурядный ум, Стайлз, но его необходимо занимать чем-то, кроме убийств. Для прессы ты сейчас лакомый кусочек, так что советую уехать. Грядет буря. Буря — да, определенно. Самое подходящее слово. Последние несколько дней Стайлз чувствует себя так, словно стоит в глазу урагана, наблюдая за буйством стихии сквозь пелену пыли и ветра. Рано или поздно ему придется с ней столкнуться. Вопрос лишь в том, когда именно. Коротко кивнув, Стайлз поднимается на ноги. А внутри вслед за ним поднимается безмолвный и такой же бессмысленный протест. Очевидно, что Фрэнка не переубедить. Он прав. Приказы не обсуждаются, спорить бесполезно. — Оружие и пропуск отдай мне, — произносит Фрэнк, — они тебе пока не понадобятся. Не остается ничего, кроме как подчиниться. Нырнув пальцами под пиджак, Стайлз быстрым, сотню раз отработанным на практике движением расстегивает кобуру. Без корпуса глока, почти уютно упиравшегося под ребра, он чувствует себя все равно что голым. Слишком, неприятно открытым и уязвимым. Лицензия на ношение и хранение оружия у него есть, однако именно с глоком Стайлз ощущал особую связь, и лежащий в домашнем сейфе кольт не мог с ним сравниться ни при каких обстоятельствах. Расстаться с удостоверением морально легче. Раз его решили отстранить не только от работы на Бюро, но и от лекций, в стенах управления делать больше нечего. Пластиковое удостоверение временного сотрудника и пистолет ложатся на стол почти равнодушно, но пальцы Стайлза все же скользят по магазину, прощаясь, будто невзначай. Фрэнк выдыхает, и он вдруг чувствует острый запах дешевого коньяка и дорогих сигар. Слабый, почти затухающий, но все равно ощутимый. Фрэнк встречает его взгляд, и в серых глазах мелькает нечто сродни сожалению. — Не думай, что это наказание, Стайлз, — негромко говорит он. — Не стану. Всего доброго, Фрэнк.

***

По коридору Стайлз идет быстро, хотя спешить ему некуда. Больше некуда. Он заставляет себя остановиться в пустом коридоре, притормозить у широкого окна и перевести дыхание. Это непрофессионально. То, что он говорит, делает, думает. Ему нужно успокоиться, взять себя в руки. Он знает, что поступил правильно. Этого достаточно. Во всяком случае, для него. Чуть запрокинув голову, Стайлз всматривается в покромсанное тучами небо, нависающее над землей, будто свинцовый купол, осыпающийся редкими перьями снега. Близится Рождество, и улица сияет праздничными огнями, однако гирлянды и запах еловых ветвей теперь ассоциируются лишь со стойким ароматом крови. И пороха.

***

В цветочном магазине пахнет до тошноты сладко. Несколько женщин, похожие друг на друга, словно сестры, трудятся над огромным букетом из двух, не меньше, десятков роз. Стоящий перед ними покупатель — парень лет двадцати — широко улыбается, кажется, прося поменять цвет органзы — Стайлз не вслушивается. Его взгляд приковывают плюшевые медведи: от малютки Teddy Bear до необъятных гигантов Steiff. Умильно-смешные, они глазеют в ответ. И выбрать невероятно сложно. Боже, когда он в последний раз покупал кому-то подарок? Стайлз с трудом пытается вспомнить, и по всему выходит, что во времена школьной скамьи. Джинджер, с которой он когда-то встречался, предпочитала украшения игрушкам, Стефан — ящик хорошего пива. С остальными, как правило, до подарков не доходило. — Я могу вам помочь? — голос звучит сбоку, и Стайлз поворачивается к консультанту с легкой улыбкой. — Как думаете, какой лучше? — интересуется он. — Не могу определиться. — Для девушки? — Девочки. — Берите самого большого, не прогадаете. Упаковать мы его не сможем, — девушка очаровательно морщит маленький вздернутый нос, — но я подберу замечательный бант. Какого хотите взять? Стайлза вдруг окатывает неясным ощущением дежавю. — Белого, — тихо говорит он. — Я возьму белого. И пусть это избито, клишировано и банально, пусть огромный белый медведь — традиционный пылесборник, имеющийся в доме каждой девочки, устоять Стайлз все же не может. Большой. Белый. Безопасный. То, что нужно. Девушка шустро укладывает игрушку на прилавок и скрывается в подсобке. Впрочем, возвращается почти тут же — с огромным ярко-алым бантом. Лента ложится на плюшевую шею идеально, но Стайлз останавливает движение тонких рук. Резко. Возможно, слишком резко. — Не красный, — говорит он твердо, добавляя чуть мягче: — Пожалуйста. Просьбу Стайлз щедро сдабривает улыбкой, это срабатывает всегда. Сейчас не исключение. — Есть еще синий, — смущенно предлагают ему, — и розовый. — Синий. Розовый — слишком банально, вам не кажется? Современные девочки давно вышли за рамки «розовой» моды. Девушка не отвечает, только неловко улыбается и снова скрывается за белоснежной дверью, украшенной стикерами в форме сердечек. Стайлз вымученно выдыхает. Мозг работает на опережение, выдает ему ворох ненужных ассоциаций. Алое, как артериальная кровь. Белая, как кожа при массивной кровопотере. Он мотает головой, прогоняя непрошеные мысли. Не стоит думать об этом. Уж точно не сейчас.

***

Когда Стайлз добирается до больницы, начинает темнеть. Тучи успевают сгуститься, снег идет сплошной трепещущей стеной. Из-за проклятых пробок он едва не опоздал. Медбрат, дежурящий на ресепшене, окидывает его неодобрительным взглядом, но меняется в лице, услышав имя. В темно-зеленых с крапинками позолоты глазах мелькает узнавание, затем понимание. Стайлз жалеет, что удостоверение забрали, но медбрат называет номер палаты безо всяких прелюдий. Хоть какой-то плюс у его непрошеной славы. Стайлз поднимается на пятый этаж, машинально отсчитывая ступени, слушая успокаивающее поскрипывание охапки воздушных шаров и шуршание оберточной бумаги. Больничный коридор пустует, но стены, выкрашенные в фисташковый цвет, вызывают чувство тревоги. Оно вдавливается в позвоночник резиновыми шипами, впивается, вызывая желание убраться отсюда подальше. Госпитали и больницы Стайлз не любит с детства. С тех самых пор, как почувствовал себя беспомощным и бесполезным — в точно таких же стенах. Пройдя мимо ряда одинаковых белых дверей, он замирает у единственной нужной. Оперативник в штатском (после нескольких лет службы Стайлз определяет их безошибочно) отрывается от газеты, чтобы взглянуть на него. Томас. Надо же. Игра в гляделки длится пару секунд и завершается синхронными кивками. Безмолвного разрешения хватает, Стайлз коротко стучит, затем отворяет дверь. Шарики скрипят, задевая деревянный косяк, и заслоняют Стайлза, оставив на виду только ноги. Он крепче перехватывает пакет со сладостями, а затем берет в ладонь медвежью лапку и машет удивленно приподнявшейся на подушках девочке. — Сэр?.. Прошу прощения, вам нельзя… — голос раздается слева, и Стайлз сдвигается на пару шаров, чтобы увидеть Белинду Осборн. Она тут же узнает его, осекается и, не закончив фразу, улыбается. Улыбка выходит блеклой и мертвой, но Стайлз благодарен уже за попытку. — Простите, что без предупреждения. — Ничего. Нас нечасто навещают. Разумеется. Их местонахождение скрывают, и связываться с родными ей запрещено. Вынужденная мера, дополнительная защита. Хотя Стайлз читал их дело и знает, что близких родственников у их семьи нет. В живых осталась только мать Белинды, которая отказалась от дочери после ее опрометчивого брака и оборвала с ней все связи. Она уехала из Америки в Дрезден и за восемь лет ни разу не попыталась возобновить общение. А друзья… друзья в такие моменты отсеиваются сами собой. Белинда нервно теребит край свитера, не зная, куда деть руки. Глядя в ее заплаканные глаза, Стайлз чувствует несвойственную ему неловкость. Словно влез в чужое горе и тычет иглой в открытую рану. — Я ненадолго, — мягко произносит Стайлз. Он подходит к кровати, держа игрушку в руках, и садится на невысокий стул. Дороти переводит растерянный взгляд со Стайлза на мишку, затем на пакет со сладостями и воздушные шары. Похоже, с подарками он попал в точку. — Привет, Дороти. Это от Санты, — Стайлз наклоняется вперед, понижая голос до полушепота, — подарок, на Рождество. — Он мельком глядит на плотную повязку, обвившую тонкое горло, на мелкие пятна засохшей крови — и заставляет себя улыбнуться. — Но Рождество через месяц. — Вот незадача. Похоже, он так спешил, что опередил Сочельник, — с деланной досадой качает головой Стайлз. — Малыш проделал нелегкий путь, Северный полюс далеко, а Рудольф уже ускакал. Может, позволишь ему остаться? Дороти медлит, ей тяжело говорить, но беспокойное выражение ее лица сменяется любопытством. — Как его… зовут? Черт. Имя. Надо срочно придумать имя. — Буллет, — ляпает он первое, что приходит в голову. Боже, почему не Тедди, Свитти или Софти? — Буллет? Как вашего пса? Блядь. Отлично поработала, фантазия, спасибо, что никогда не подводишь. — Если хочешь, назови иначе. Не думаю, что это его расстроит. — Нет. Мне нравится его имя. И мне нравится ваша собака. Она не с вами? — Милая, собакам сюда нельзя, — бесцветно отзывается Белинда, — это ведь больница. — Но он — служебный пес. Значит, ему — можно. — Возможно, в другой раз, — с губ Стайлза не сходит улыбка, — Буллет ужасно занят. Готовит подарки для бездомных щенят и ловит плохих парней. Стайлз укладывает игрушку на свободный край кровати (она занимает чертовски много места, но Дороти, кажется, вовсе не против), затем опускает пакет со сладостями на тумбочку и привязывает воздушные шары к стальному подлокотнику кровати. Они взмывают вверх разноцветными пятнами, толкая друг друга в бока и создавая иллюзию нормальности в стерильной белизне детской палаты. Дороти тянет мишку к себе, гладит мех. Из-под рукава больничной сорочки мелькает и тут же прячется тонкое, почти черное от синяков запястье. Если бы чертов Фрэнк его послушал. Если бы он сам оказался быстрее. Бесконечная череда одинаковых «если бы» разрывает мозг, разнося сознание в клочья. Оставив девочку разглядывать гостинцы, Стайлз подходит к Белинде. Осторожно, как к раненому зверю. Нет, она явно не собирается нападать. И нет, она не может причинить ему вреда. В ней нет ничего от подстреленного волка или клыкастой рыси, и опасности она не представляет. Белинда скорее похожа на собаку, выброшенную у дороги, пойманную службой отлова и ждущую неминуемого конца за прутьями клетки, с застывшим вопросом в глазах: «За что?» Она стоит неподвижно — мраморная статуя Лувра, смотрящая незрячими глазами. И в ее позе, взгляде чувствуется отчетливый привкус надвигающегося пиздеца. Психического коллапса. Так мог бы выглядеть мир за секунду до взрыва. Стайлз касается ее плеча — ненавязчивый, ни к чему не обязывающий жест. Простое прикосновение. Простое «ты не одна» на языке тела. — Я не знал, что Дороти любит, так что купил всего понемногу. Пару секунд Белинда смотрит на него, пытаясь вникнуть в слова, словно он вдруг заговорил на арабском. — Да, — наконец отзывается она, и ее голос звучит слегка заторможенно. Конечно, ей наверняка колют успокоительное. — Спасибо, мистер Стилински. Доктор Льюис рекомендовал придерживаться диеты, но, думаю, можно сделать исключение. Спасибо, что пришли, для нас это важно. Белинда смотрит на дочь и тут же отводит взгляд, морщась, будто от резкой боли. Хотя почему будто? Она вся — не находящий себе места раздавленный комочек боли. — Мама?.. Дороти вдруг зовет ее, и Белинда быстро, даже жестко, вытирает глаза и цепляет на лицо неубедительную улыбку. — Все хорошо, дорогая, мы просто… — Вы говорили о папе? — Мы обсуждали твою диету, — без запинки, словно годами отрепетированную реплику, произносит Белинда, и мгновенный ужас на лице девочки тут же исчезает, — и насколько такое количество шоколада полезно, милая. Вам лучше уйти, сэр, — добавляет она так, чтобы слышал только Стайлз. Он согласно кивает. Ему и правда пора. — Что ж, уже поздно. — Но вы побыли совсем немного. — Дороти прижимает к себе мишку и цветастую коробочку с шоколадным бантом. — Может, останетесь еще чуть-чуть? Здесь скучно. К нам никто никогда не приходит. — Тебе нужно отдыхать, Дороти, — отвечает он, — чтобы скорее поправиться и… — Вернуться домой? — она спрашивает с такой надеждой, что у Стайлза колет в груди. Улыбка Белинды теперь выглядит приклеенной: неестественно и жутко. — Конечно. Чтобы вы могли вернуться домой до Рождества. До свидания, миссис Осборн. Пока, Дороти. — Пока, мистер Стилински. — Можешь звать меня Стайлз. Дороти тихо фыркает и качает головой, поправляя сбившуюся челку. Бледная, тоненькая, с огромными кофейными глазами, она напоминает ему Белоснежку Уолта Диснея. Только улыбка не такая яркая. — Странное имя. — Мне это часто говорят. — Вы придете еще? — Постараюсь. — Возьмите с собой Буллета! Пожалуйста! Если он не будет занят щенятами. — Она крепко держит медведя поперек живота, и кожа ее ладоней почти сливается с его шерстью. У Стайлза получается выдавить из себя улыбку, прежде чем выйти в коридор.

***

Томас, все так же сидящий на диванчике, окидывает его профессионально внимательным взглядом. Стайлз плюхается рядом, примяв пиджак и приспустив галстук. Они знакомы довольно давно. Не настолько, чтобы стать побратимами, но достаточно, чтобы заговорить без расшаркиваний и реверансов. Стайлз пересекался с ним еще в Куантико, и, хотя друзьями они не были никогда, их вполне можно назвать приятелями. — Как оно? — прямо спрашивает Стайлз, зная, что Томас увиливать не станет. Он был в группе захвата и одним из первых помог Стайлзу, зажимавшему рану на горле Дороти. — Хреново, — так же прямо отвечает Том, откладывая в сторону газету. — Если ты о ситуации. Если о Дороти — она будет в порядке. Врач говорит, только шрам останется. — Он недолго молчит. — Меня ее мать беспокоит. Но это ты у нас с психопатами работаешь. Что скажешь? — Скажу, что стоит вызвать Брэндона. Ей нужна помощь, Том. Я попрошу его приехать, у него большая часть пациентов с ПТСР, сделает все в лучшем виде. — Сам не хочешь? Тебе она наверняка доверится больше. Стайлз в ответ криво усмехается. — Меня отстранили. Я и здесь-то находиться не должен. Томас добродушно хмыкает и разминает плечи. — Что, любимый щенок Фрэнка уделал его ковер и теперь выкинут на мороз? Сочувствую, Стилински. Стайлз пожимает плечами. — Хуйня война, главное маневры. Как Осборн? — До сих пор в интенсивке. Увешан трубками от члена до глотки. Живучий, как черт. Хотя, когда до него доберутся наши ребята, он пожалеет об этом. Знаешь, строго между нами, но отдать бы этот мешок дерьма родителям девочек. И пусть творят с ним, что хотят. А я бы им с радостью помог, — зло добавляет он. У Томаса дочери шесть лет, так что его слова Стайлза не удивляют. Наверное, будь его воля — придушил бы своими руками. — Я сейчас сам как псих говорю, да? — хмыкает он. — А кто из нас нормальный? — вопросом на вопрос отвечает Стайлз. Тому возразить нечего.

***

Вернувшись домой, Стайлз пару часов проводит в душе, смывая с себя больничный запах и въедливое ощущение застаревшего, вылезшего из самых темных уголков подсознания страха. Детский, подавленный и колючий, он тащит за собой то, что Стайлз предпочел бы не вспоминать. Но память — изворотливая сука. Она спрячет все, что ты хочешь забыть, а потом достанет из-под полы, как фокусник — зайца из шляпы. И иногда (честно говоря, почти всегда) собственное подсознание кажется Стайлзу бездонной кроличьей норой, в которую он, как Алиса в Стране Чудес, ныряет с головой. Опуская глаза на собственные руки, с которых стекают тонкие ручейки воды, он видит кровь. На пальцах и между пальцами, забившуюся под ногти, пачкающую кожу и белую эмаль. Металлом пахнет так едко, что кровь, кажется, у него во рту, на губах, зубах и языке. Стайлз со всей силы бьет кулаком по скользкому кафелю, и резкая боль, обжегшая костяшки, его отрезвляет. Сменив напор душа, он быстро переключает смеситель, и голову, плечи, спину и грудь колет иголками ледяных капель. Он вспоминает. Прокручивает мыслеобразы в голове, словно диафильм. Вспоминает, как подъезжал к новенькому белому дому, что дорога была скользкой, а небо — очень ясным. Что предчувствие чего-то очень-очень плохого, «надвигающейся бури», как сказал Фрэнк, вонзалось под ребра мясницкими крюками и волоком тащило его туда, к дому, против приказа начальства. Стайлзу велели сидеть и ждать, а он сорвался и поехал. У них было два варианта, два подозреваемых, два дома. И Фрэнк поехал к одному, а Стайлз — к другому. К тому времени картинка в его голове уже сложилась, но вывод он сделал интуитивно. Это было его дело. Он выезжал на осмотр мест преступления. Он присутствовал на вскрытии трупов. Он должен был поймать ублюдка. Сейчас он видит все будто наяву. Словно кто-то надел на него очки 3D-реальности. Вот Буллет, прижав уши, притирается к его бедру. Вот он сам делает шаг по дорожке меж аккуратными половинками заснеженного газона. Смотрит на темные окна, в которых видно мигающие огоньки гирлянд. Кажется, это занимает какие-то доли секунд. Дойти от дороги до двери. Он еще не знает, что там увидит, но машинально проверяет доступ к кобуре, удостоверяется, что ничто не сковывает его движения. Оглядывает периметр, вслушиваясь в тишину и едва слышное поскрипывание качелей. Буллет пригибается к земле, прижимает уши и скалит клыки. А затем издает очень тихое, вибрирующее рычание. Предупреждает: «Опасность». Стайлз и сам знает. Кожей чувствует витающее в воздухе напряжение. Скрип крыльца кажется оглушающе, до боли в перепонках громким. Дверь не заперта. Еще один тревожный звоночек. В мире много людей, страдающих забывчивостью и оставляющих незапертыми входные двери. Однако есть и те, кто оставляет их открытыми нарочно. Кто хочет, чтобы в их дом вошли. Взять хотя бы самоубийц. Стайлз отворяет ее, проскальзывая в темный коридор. Слышит шипение Jingle Bells из старого приемника и приглушенный монотонный голос, пробивающийся сквозь привязчивую мелодию. «Это частная территория, — некстати вспоминает он, — вам нельзя здесь находиться». Здесь ему тоже нельзя. — Все закончится быстро, дорогая, я обещаю. Больно почти не будет. Буллет ползет вперед бесшумной тенью. Стайлз крадется следом. К единственной комнате, в которой мерцает неровный свет. «Камин», — догадывается он. Свежо пахнет хвоей, можжевельником и огнем. Они в полутемной гостиной, все трое, но Стайлз видит только спину в черном свитере. Глок в его руках совсем не кажется тяжелым, наоборот, Стайлз едва чувствует его вес. Он что-то говорит, действуя строго по протоколу. Стандартные фразы: «Руки за голову», «Медленно повернитесь». Стайлз думает, каким идиотом будет, если любящий отец мажет дочери разбитую коленку. Стайлз думает, пусть лучше будет идиотом. Но Осборн оборачивается, и в руке у него зазубренный нож, с которого гранатовыми зернами падает кровь. Все что было дальше — калейдоскоп смазанных пятен. Женский крик, детский плач, рык пса и легкая боль от отдачи. Осборн его все-таки достал. А Осборна достал глок. И Буллет. В такие моменты часть Стайлза словно отключается, оставляя лишь автономный алгоритм действий. Мозг отсекает лишнее, сохраняя лишь то, что поможет ему выжить и спасти людей. Подкрепление он вызывает, пока зажимает хрипящей от боли Дороти рану. Прямо под ветвями широкой, раскидистой рождественской ели, мигающей праздничными огнями.

***

А теперь он в своей квартире. Наедине с обвивающими и жалящими, словно невидимый спрут, мыслями. Насколько же проще было раньше, когда адреналин и подставленное плечо лучшего друга решали все проблемы. Накинув полотенце, Стайлз возвращается в комнату. Он машинально треплет мирно дремлющего в кресле пса, раздумывая, стоит ли заказать еду на дом. Лишний раз выходить на улицу не хочется. Сталкиваться с людьми не хочется тоже. И говорить с кем-то Стайлз не имеет ни малейшего желания. Фрэнк прав. Стоит переждать. Уехать на время из города, потеряться. Может быть, Стайлз именно так бы и поступил, если бы не пара незавершенных дел. Он сдвигает в сторону картину Рубенса — дешевая репродукция, купленная им пару лет назад, — поправляет одну из ярко-алых нитей, натянутых на пробковой доске, и рассеяно оглядывает фотографии людей — оборотней, — приколотые к ней канцелярскими кнопками. Его маленький секрет, благополучно перекочевавший в новую жизнь из старой. Стайлз устало трет шею, разминает затекшие мышцы и тянется к телефону, решив все-таки побаловать себя преступно вкусной пиццей с двойной порцией сыра и хрустящий корочкой. Но ленивым планам не суждено сбыться: непрочитанными мигают два сообщения. Одно от отца, второе — от Арджента. «Бар на углу Меррил-стрит. Через час». У Стайлза остается тридцать минут. Выматерившись сквозь зубы, он бросает полотенце в угол и по-спартански быстро одевается, надеясь, что спешка, простаивающая в холодильнике банка пива и несъеденная пицца того стоят.