Imperfect and Human

***

Оказывается, кровать может стать меньше, даже если ты ни на дюйм не вырос. Оказывается, даже на маленькой кровати можно спать так, что трубы апокалипсиса не разбудят, Стайлз в этом уверен. Он зарывается носом в подушку, вдыхает аромат лавандовой отдушки, а затем слышит скрип половиц. Тихий, но отчетливый. Он обрывается в ту же секунду, но все равно недостаточно быстро, и Стайлз подбирается. Мелькает мысль об отце, но он ее тут же отбрасывает. Нет. Комплекцию отца он знает прекрасно, и лишняя тень в комнате явно принадлежит не ему. Он знает свою спальню так же хорошо, как пятерку своих пальцев. И знает каждого монстра под своей кроватью. И этот в их число не вписывается никак. Тень замирает, наклоняется, а затем шагает вперед. Единственная мысль, которая продолжает стучать в голове, — отца бы не разбудить. В каждой мышце вибрирует напряжение, нервный ток импульсов покалывает кончики пальцев. Он подпускает тень ближе. Еще немного. Еще на пару шагов. Пока она не оказывается на расстоянии вытянутой руки. Тело реагирует моментально, на одних рефлексах. Они валятся на пол с грохотом. Стайлз успевает перехватить обе чужие руки почти вслепую, но тень неожиданно не оказывает никакого сопротивления и замирает. Мелькает идиотическая мысль, что он скрутил Санту. Стайлз чувствует, как под его весом тяжело вздымается грудная клетка вторженца, когда отец врывается в комнату, сбив ко всем чертям дыхание. — Стайлз, что… — он вдруг давится словами и замолкает. Стайлз смотрит прямо перед собой и молчит тоже. Он тоже давится, хотя ни слова не произнес. Пару секунд царит гробовая тишина, а затем отец тяжело и с шумом выдыхает. — С Рождеством, сэр. — С Рождеством, Дерек. В этот момент Стайлз почти завидует отцовской выдержке. Он держит крепко, хотя в том нет нужды — Дерек под ним совершенно расслаблен. Сама чертова покорность. Пара едких замечаний так и рвется с языка, но отец опережает. Он деликатно кашляет и произносит: — Нужна помощь? — Думаю, мы справимся сами. Спасибо, пап. Отец все же немного медлит, окидывает их обоих внимательным взглядом и добавляет: — Еда в холодильнике. Гостевая свободна. Комплект белья и одеяла там, где обычно. — Окей, пап. С Рождеством. Это сюр. Все происходящее настолько нелепо, что хочется ущипнуть себя за запястье. Едва дверь за отцом закрывается, Стайлз разжимает руки. Начинать с претензий не хочется, но по-другому не получается. — Раньше сказать не мог? — Хотел сделать сюрприз. — Охренеть сюрприз. Будь у меня под подушкой ствол, в тебе стало бы на одно отверстие больше. Стайлз скатывается вбок, упирается спиной в перекладину кровати и устало хмурится. Он трет лоб, наблюдая, как Дерек невозмутимо встает на ноги и отряхивает пальто от мелкой пыли. — Я знал, что ты безоружен. Стайлз в ответ щурится. — Ты не так уж хорошо меня знаешь. Хотя все-таки лучше, чем должен. Необъяснимо, но — факт. Огромную коробку, перевязанную лентой, Стайлз замечает лишь тогда, когда к ней подходит Дерек. Ну надо же. Даже в лучшие свои годы Стайлзу куда проще было представить себя отсасывающим Дереку, чем Дерека, дарящего ему подарок на Рождество. Это просто не вписывалось в канву привычной Стайлзу реальности. — Что это? Дерек смотрит на него как на идиота, а затем аккуратно подхватывает коробку на руки. — Подарок. — Я вижу. Дерек, слушай, не пойми меня неправильно, но что за хрень происходит? — Старая традиция, Стайлз. В Европе принято дарить друг другу подарки в канун Рождества. — Давай без этого. Ты меня прекрасно понял. Что случилось? Что ты делаешь в Бикон-Хиллс? Я думал, у тебя дела с Уолшами. — Я должен был поговорить с тобой. — Ты мог прислать мне СМС. Сейчас двадцать первый век, чувак, времена, когда нужно приходить к другим людям домой, чтобы поговорить, давно прошли. Голос Дерека звучит очень холодно: — Я надеялся, что тебе это тоже нужно. Но ты избегал меня все эти дни и уехал, не попрощавшись. Стайлз открывает рот и тут же его закрывает. Ведет плечами, упирается взглядом в контрастный бумажный бант и хмурится. — А должен был? — Он приподнимает брови, и острая улыбка слегка ранит уголки губ. — Слушай, Дерек, мы квиты. Я спас твою шкуру, ты спас мою, спасибо тебе за это. Серьезно, я просто охуеть как благодарен. Ты стал героем дня и моим персональным суперменом. Но. Если ты думаешь, что что-то должен мне, то ты не должен. Если у тебя передо мной долг крови или нечто в этом роде, то я тебя от него освобождаю. Мне ничего от тебя не нужно. — Зато нужно мне. Стайлз обреченно вздыхает, сгибает колени и опускает ладони поверх пижамных штанов, машинально постукивая кончиками пальцев по мягкой ткани. Он соврет, если скажет, что не ждал разговора. Ждал. Он — солжет, а Дерек — поймет. Теперь поймет. Ходячий мохнатый детектор. Единственное, что их связывает, помимо недавних событий, — это общее прошлое. И общий секс. И отчего-то Стайлз сомневается, что Дерек собрался вспоминать былое. Выпить баночку пива под обсуждение эпичных фэйлов юности — не слишком в его духе. — Окей. — Это касается Марджери. Стайлз ощутимо напрягается. Дерек, несомненно, это чувствует. — Ты ведь знаешь о Связи, верно? — в его вопросе больше утверждения, чем, собственно, вопроса, и Стайлз кивает. У него перед глазами был бро Скотти с его солнцесветом — Эллисон. Тяжело не заметить. — Кое-что слышал. Дитон постарался. Так что если ты о том, что делали… в клетке, то да, я в курсе. Ему не хочется заставлять Дерека произносить это вслух. Снова. По правде, Стайлз и слушать об этом не хочет. Ему некомфортно и хочется свалить хоть через то же окно. Но Дерек нашел его здесь, значит, найдет в лесу, на улице, на круглом краю планеты. Едва ли это теперь проблема. Кажется, Дерек собирается с мыслями или нечто вроде того. Стайлзу становится еще больше не по себе. — Я мудак, признаю, — медленно говорит он, — я решил, что яд на тебя подействовал, и… — Он подействовал, — совершенно спокойно отвечает Дерек. Взгляд у него тоже становится спокойным. Он гладит коробку, словно та может в любой момент спрыгнуть с его рук, и чуть поджимает губы. — Что?.. — Волк отверг Марджери, потому что место было занято. — А я-то думал, дело в твоей природной стойкости. Стайлз ерошит волосы, отводит взгляд, скользя им по старым плакатам, но затем возвращается к Дереку, словно к исходной точке. — Если то, что было между нами, — если это вообще можно назвать «чем-то», — сбило тебе прицел, то я дико сожалею. Серьезно, у меня и в мыслях не было воспользоваться твоей… — «уязвимостью», — рвется с языка, но Стайлз вовремя осекается и произносит взамен: — Нестабильностью. Я думал, ты хотел этого так же, как я. И если я могу как-то исправить… — Я хотел, — резко перебивает его Дерек, — поэтому я здесь. Мне нужен твой ответ. — Но ты не задал вопрос. — Стайлз какое-то время молчит, а затем говорит, тихо: — Почему не рассказал мне тогда? Если «место было занято»? Тебя всерьез так тормозило то, что мне было шестнадцать? Или то, что мой отец — шериф? — Уголки губ невольно дергаются, хотя Стайлз серьезен. Дерек — тоже. Он мрачнеет и обводит взглядом комнату, прежде чем сказать: — Не видел смысла. Ты никогда не пах… желанием. — Дерек раздраженно дергает плечом, будто вспоминать об этом ему неприятно. — А оборотень-одиночка — это не то, что нужно подростку. — Что же нужно подростку? — Будущее. Они смотрят друг на друга под аккомпанемент тишины и безмолвия. Танец взглядов на могиле невысказанных слов. Не пах он. Конечно, не пах. И немало для того приложил усилий. — А теперь тебя мое будущее не заботит? — Теперь хочу быть его частью. Стайлз недоверчиво хмыкает, когда коробка в руках Дерека вздрагивает. Это настолько неожиданно, что Стайлз вздрагивает тоже, с опаской уставившись на трясущийся картон и трепещущий бант. — Это?.. — начинает он, пытаясь совладать с хаосом мыслей (не очень-то успешно), но Дерек вместо ответа кладет коробку ему на колени и произносит: — Твой подарок на Рождество. Открой. Соблазн велик, приходится прикусить язык. Ему не хочется портить момент. Ему всегда казалось, что Рождество для Дерека пустой звук. Что рождественское чудо, гадание на поленьях — это не про него. Упущение. Надо исправлять. Стайлз дергает ленту. Она поддается на удивление легко, и через прорезь между коробкой и крышкой прямо ему в ладонь толкается мокрый черный нос. С остатками банта Стайлз управляется за секунды. Подарок Дерека угольно-черный, горячий, мягкий, не слишком тяжелый. И сердце Стайлза, впечатлительная сука такая, пропускает пару ударов, а затем колотит так, что отбойный молот позавидует. — Я писал Санте, что хочу щенка, когда мне было девять. Мама тогда сказала, что маленький эльф потерял его при доставке. Зато теперь я, кажется, знаю, кто подобрал. Он щурясь смотрит на Дерека, это немного сложно, когда тебе пытаются слизать лицо. Стайлз машинально ощупывает тяжелые, крупные лапы, оглаживает кругленькие бока и толстенькую щенячью спинку. — Я назову его Дереком. Всегда хотелось сказать: «Дерек, апорт!» или «Дерек, не смей делать лужу на ковер!» — Это она. Стайлз недоуменно вздергивает брови, подхватывает щенка под лапы, оглядывает живот и выносит вердикт: — Действительно она. Как жаль. Ты только что буквально вдребезги расколошматил мечту моего отрочества. — Суки преданнее. Дерек шагает к нему, опускается рядом и кладет ладонь на черную холку. Теперь они соприкасаются: плечами, кончиками пальцев и, кажется, чем-то большим, чем кожа, мышцы или плоть. От Дерека пахнет туалетной водой, дождем и снегом. Интересно откуда, во всей Калифорнии сейчас и чашки не сыскать. И взгляд у Дерека такой… особенный. Стайлз видел его не раз: так одухотворенные семейной жизнью отцы глядят на своих жен, качающих на руках тугой сверток. — Я бы поспорил, — негромко произносит Стайлз. Щенок поскуливает, изворачивается и тыкается мордочкой ему под кадык, прикусывая молочными зубами кожу. И Дерек, судя по глазам, мечтает сделать то же самое. — Так что мой ответ — да. Я согласен. — Как же вопрос? — Я догадался о сути. Твой щенок в качестве подарка — довольно красноречивый ход. — Боже, Стайлз, хватит. У меня нет детей. — С моей работой, скорее всего, и не появятся. Уверен, что хочешь? Стайлз поворачивает голову, и Дерека становится слишком много. Он заслоняет собой всю периферию с комнатой, окно и небо с его звездами. Когда смотрит. Касается. — У меня была большая семья. И она всегда начинается с двух людей. — Я могу принять это за предложение. — Оно и есть. Мы связаны, Стайлз. — ...Это должно мне льстить? — Парой волка не так легко стать, так что да — должно. Пару секунд Стайлз смотрит на него, пытаясь отделить правду от лжи, хоть это и глупо. Дереку нет смысла лгать. Ни смысла, ни причины. Он мог бы остаться в стае Уолшей, если бы захотел. Он мог бы зажечь с любой горячей волчицей, будь на то его воля. Иллюзий Стайлз не питает и шанс упускать не собирается. У Дерека нет причин лгать, у Стайлза теперь — не верить. — Отлично. Значит, завтра мы идем к Дитону, и ты сделаешь все, что он скажет. Я хочу знать, на что подписался. Имею на это право. — Как скажешь. — И твои... проблемы с контролем, их больше нет? — Пока я рядом с тобой — нет. — Звучит как завуалированный шантаж. — Именно. Чертовы хмурые брови. И невозможно ведь понять, шутит он, или нет. Стайлз задумчиво покусывает губы, опускает взгляд на скулящего щенка, затем смотрит на Дерека. — Есть хочешь? У нас без изысков, но кое-что найдется. Дерек улыбается одними глазами и кивает. Он поднимается на ноги, когда Стайлз встает, крепко прижимая к себе малышку. Кажется, у них осталось немного молока. Не мог же Стайлз все истратить на пудинг. Они спускаются крадучись, чтобы еще раз не потревожить отца. Дерек следует за ним бесшумной тенью. Оборотнические штучки, чтоб их. По правде, Стайлз не особо любит Рождество. После смерти мамы оно лишилось своей самой главной составляющей, пятого элемента, без которого остальное стало не больше чем картонкой. Словно открытка, яркая, цветастая, красочная, но белая и пустая внутри. Пустышка с запахом корицы, шоколада и имбирного печенья. Так было почти всегда. Так было большую часть прожитых Стайлзом лет. Но сейчас, на один только час, на день или два, он готов поверить в Рождественское чудо. Готов поверить, когда Дерек обнимает его со спины, когда утыкается носом в шею, когда дышит так, будто едва не умер от асфиксии. И чувствуя обжигающе горячие поцелуи, слыша тихое: «Я так скучал по тебе», Стайлз готов дать шанс. И празднику, и себе.

***

Жизнь с Дереком — смерть от переизбытка адреналина, дофамина и эндорфина. Американские горки на ржавых рельсах. Она совсем не сладкая, местами горькая и где-то — кислая. Они притираются, пришиваются друг к другу, как два лоскута плотной ткани. Фундамент из доверия у них есть. Осталось по кирпичику пристроить все остальное. И пусть не всегда получается, но они стараются. Выкладываются на полную. Все приходит в состояние шаткой стабильности. И секс, как ни странно, помогает. Стайлз не то чтобы повернут на этой теме и не то чтобы нимфоман. Но от Дерека ему подрывает и сносит крышу. Он уверен, здесь замешаны магические флюиды, потому что так не бывает. Стайлз не ханжа и никогда им не был, но при всей своей раскрепощенности он ни за что не назвал бы секс причиной жить. До встречи с Дереком. Потому что ради такого и с ним — очень хочется. Даже если иногда это больше напоминает драку и все тело с ног до головы покрыто синяками. Жизнь, теперь не только его, но — их, совершает крутой вираж в одну из таких ночей. У Стайлза чертовски ноют едва не вывихнутые запястья и горит от укусов шея, потому что Дерек в постели волк и инстинкты у него соответствующие. В глазах Стайлза это его не портит. Скорее наоборот. Даже когда в теле, кажется, не остается ни одной выжившей клетки, ему все равно хорошо. Он утыкается лицом во влажную подушку (наволочка, кажется, горит огнем), но дыхание Дерека горячее. Горячие и его ленивые поцелуи — вдоль позвонков — и ладонь, касающаяся бедра. Дерек весь будто вышел из жерла Везувия. Словно пласт раскаленной магмы в человеческом теле. И Стайлза от его прикосновений бьет хлеще, чем в лихорадке. Сейчас он чувствует себя замотанным, уставшим, затраханным до предела. И потому, когда загорается дисплей лежащего на тумбочке телефона, он тихо матерится и сползает ниже. Пальцы Дерека пробегают по его ребрам, оглаживают расслабленно вздымающийся живот. Он совершенно не настроен на разговор, он настроен перейти в спящий режим часов эдак на двадцать, но вибрация упрямо ввинчивается в виски и не дает позабыть о себе ни на секунду. На мгновение мобильник все-таки затихает, но затем входящий вновь начинает разрывать его изнутри. — Господи, кому неймется в пять утра? — горестно вопрошает Стайлз. Все, что нужно, — протянуть руку и нажать на кнопку, действие на один клик, но все в нем бунтует, требует не шевелиться. Соблазну противиться сложно, и когда Стайлз все же поднимает ладонь, то, кажется, противится земному тяготению. — Да? — хрипло говорит он, вкладывая в свой голос всю пассивную агрессию, на которую только способен. — Стайлз?.. Это Брэндон, — голос на том конце провода тоже заебанный, но в совершенно ином контексте. Пауза затягивается, пока Стайлз пытается вспомнить, кто такой Брэндон, и нарушается коротким обрубком фразы: — Белинда умерла. Стайлз молчит. Брэндон — его друг? Белинда — его жена? В голове все смешалось, как яйца в корзине пасхального кролика, и Стайлз сейчас явно не в состоянии трезво оценивать реальность и решать в уме логические задачи. — Кто такая Белинда? Пауза. Смертельно вязкая. Горькая, как вода с примесью полыни. — Мать Дороти, Стайлз. Она покончила с собой. Простые слова кажутся какими-то нелепыми. Неестественными. Немного искаженными. Словно звучат на другом языке. Скажем, на суахили. — Что?.. Как?.. — Выбросилась из окна госпиталя час назад. Ее пытались реанимировать, но безуспешно. — Молчание, длящееся, кажется, целую вечность. — Мне жаль, Стайлз. У нее наступила ремиссия, я и Фредерик надеялись, что опасность отступила, но… Стайлз резко садится, не обратив внимания на тянущую боль, прострелившую поясницу. — Я приеду. — Не нужно, ты все еще отстранен, это… — Да похуй! Черт, Дороти… — Она еще не знает. Мы пытаемся связаться с ее бабушкой, понадобится время, чтобы оформить опеку, но при таких обстоятельствах… Стайлза душит смех. Ненормальный, напоминающий непроизвольные спазмы глотки. Он словно не смеется — задыхается. — Она пошлет вас. — Возможно, ты ошибаешься… — Очень вряд ли. Почитай на досуге ее досье. Она отказалась от дочери и внучки. Теперь, после истории с Осборном, она не примет девочку даже за миллион евро. Иисусе, как все это не вовремя. Скоро начнется слушание, ей обещали защиту, почему… — Она была беременна, Стайлз. Блядь. Ебаная блядь.  — Срок слишком поздний. Мы должны были встретиться завтра, я надеялся уговорить ее, но… Это моя вина. — Ты не господь бог. Это было ее решение. Ее, черт возьми, и только ее. За спиной Стайлза тихо скрипят пружины. Дерек слушает. Конечно, он слушает. Конечно, он чувствует. — Я решил, будет лучше, если ты узнаешь от меня, чем из новостей. Кто-то из медиков сливает информацию прессе, это лишь вопрос времени, но они обо всем узнают. Тут сейчас филиал ада, не стоит тебе приезжать. — Я тебя услышал. Сообщишь мне, если удастся связаться с бабушкой Дороти? — Конечно. Прости, что так вышло. — Это не твоя вина. Она бы сделала это все равно, с тобой или без тебя. — Знаю, и все же… — Брэндон умолкает, Стайлз слышит чей-то голос на фоне, но слов не разобрать. — До связи, Стайлз. — До связи. Экран дисплея гаснет через пятнадцать секунд. Стайлз тупо смотрит на черный кусок стекла. Он пытается уложить это в голове, каждую мысль — по полочкам, но они рушатся под тяжестью, будто сахарные. Он принимает решение за пару ударов сердца. — Дерек, — он комкает простынь, еще не остывшую, влажную, — мне нужно кое о чем тебе рассказать. И Дерек слушает, не перебивая. От самого начала — до самого конца.

***

Они тратят на это кучу времени, средств и нервов, но Дороти им отдают. Бюрократия сжирает живьем, бумажные проволочки грозят затянуться на вечность, и Стайлзу приходится надавить на пару рычагов, чтобы ускорить процесс. Прекрасно, когда у тебя есть друзья. Еще прекраснее, когда они должны тебе маленькую услугу. Стайлз не особо задумывается о методах. Не доходит до криминала — и ладно. Может, он слишком много берет на себя. Может, тешит свое самолюбие. Но допустить, чтобы девочка гнила в приюте, он не способен физически. Она мало ест и ничего не говорит, напоминая выцветшую тень. Стайлз слишком хорошо знает, каково это — замыкаться, каково это — чувствовать себя безоружным против целого мира и — что куда важнее и страшнее — против самого себя. Против бесконечных вопросов, сводящих с ума: «Мог ли я что-то изменить?», «Мог ли спасти?», «Это из-за меня?» Но у Стайлза был отец, и они прошли через это вместе. Дороти же осталась совсем одна. А Стайлз спас ее не для того, чтобы бросить в жернова системы. Какое-то время он опасается, что ее бабушка попытается связаться с ним, передумает, захочет забрать ребенка к себе. Но та не приезжает даже на похороны собственной дочери. Удивительно. Он никогда ее не видел, он не знает о ней ничего, кроме строк отчета, но искренне ненавидит. Дороти требуется время. Месяцы реабилитации и психотерапии, прежде чем она вновь начинает говорить. Стайлз не ждет, что Дерек поймет. Наверное, он и сам не до конца понимает то, что с ним происходит. Но это сильнее логики и доводов рассудка. Это просто есть, и Стайлзу остается принять такой расклад. В конце концов, трудности его никогда не пугали. Но он забывает об одной очень важной вещи: Дерек тоже сирота. Дерек знает, каково это, когда не за что зацепиться, когда все, что у тебя есть, — боль и ярость, но и их недостаточно. Дерек знает, как жжет внутри вина от потери, когда все, что любишь, сгорает синим пламенем, и в руках остается лишь горстка пепла. Они не пытаются заменить ей родителей — это невозможно. И Стайлз вовсе не ждет сокровенного «папа». Отец из него не очень. Он может многое рассказать об ответственности, может застрелить человека на расстоянии в десять метров, собрать и разобрать пистолет меньше чем за минуту, но вот разбирать и собирать людей — не его конек. И все же он пытается. Быть рядом, когда нужен, дать все, что сможет. Подставить плечо у него всегда выходило лучше всего. Днем он по-прежнему спасает людей. Ночью — потерянных омег. Но теперь — не в одиночку. Временами он думает, что Дереку нужно иное, что Дереку нужна стая. Настоящая. Крепкая. Как та, что сгорела в пожаре. Но Дерек говорит: «Ты — моя бета». Дерек говорит: «Ты — моя стая». Стайлз верит. Стайлз больше не позволяет себе сомневаться. Ведь семья всегда начинается с двух людей. Их — получается непростая. Колючая. Немного — больная, и много — отчаянная. Но все-таки — получается. И это главное. Самое главное.