Imperfect and Human

***

Страдание пары бьет, будто плеть. Остро. Жгуче. Дерек чувствует его, как свое, когда накрывает собой еще теплое тело, когда утыкается мордой в холодный затылок. Удерживать сознание в альфа-форме чертовски сложно. И все, чего он хочет сейчас: спасти, подмять под себя, зализать каждую рану и забрать себе всю возможную боль. Зверь дуреет от аромата Его крови и воет, слыша, как замедляется ритм Его сердца. Он чувствует резкий запах пороха, легкую зудящую боль от зарастающих ран, улавливает чьи-то смазанные крики. Ему на это плевать. Все, что сейчас имеет значение — здесь, лежит под его животом. Рев чужих бет будоражит инстинкты. Он эволюционировал. Переродился для того, чтобы защитить, и все же опоздал. Дерек глухо скулит и тычется носом в тонкую полосу шеи. Его человек сильнее, гораздо сильнее, чем кажется. Его человек так просто не сдастся. — Дерек! Голос охотника заставляет вскинуть голову, и из пасти сам собой рвется предупреждающий рык. — Помоги Уолшам! Мы позаботимся о нем. Крис — имя он вспоминает запоздало — не врет. Дерек слышит правду в стуке его сердца, но скалит клыки в ответ. Его зверь жаждет вонзить их в чужие глотки, жаждет отомстить. Он хочет обагрить кровью виновных каждый дюйм снежного наста. Но оставить пару — значит предать. А он не предаст. Не оставит. Больше нет. — Ну же, Дерек, ёб твою! Дай нам спасти его! В ноздри бьет сухой и резкий аромат трав. Эмиссар. Его голос спокоен, наполнен уверенностью, силой и верой. — Позволь нам помочь, альфа. Иначе Стайлз погибнет. Беты зовут его. Их альфа зовет его. И Дерек рычит, вспарывая когтями снег. Он лижет холодную щеку, дергает к себе чужую черную боль, забирает столько, сколько может, и срывается на бег. Туда, куда зовет его чужая стая. Туда, куда его зовет чужая смерть.

***

На самом деле, умирать совсем не страшно. Не страшнее, чем нырять в ледяную воду. Не страшнее, чем плавать в хлорированном бассейне с парализованным оборотнем на руках, пока вокруг вас кружит ящер-переросток. Не страшнее, чем когда твой лучший друг шлет на хер тебя и твои советы, а потом пытается сожрать, как сраного кролика. Есть вещи хуже. Куда хуже. Стайлз уверен, что он готов к смерти. Но вот смерть к нему, похоже, не готова. Он приходит в себя в облаке теплой ваты. Мягким кажется все, даже собственные кости. Мягким кажется взгляд зеленых глаз, смотрящих на него с любопытством и удивлением. Стайлз на пробу моргает, но мальчик и его взгляд никуда не исчезают. Он не очень-то похож на райского херувима — никаких крыльев и нимба, только взъерошенные вихры темных волос, узкие плечи и щербатая улыбка. Собраться с мыслями никак не получается, потому что мальчик спрыгивает с глубокого кресла и вылетает прочь с криком: — Очнулся! Почти сразу он ойкает, и через секунду в комнату входит Дерек. Подстриженный и посвежевший, выглядящий на стабильную тысячу евро. — О, — только и произносит Стайлз. — Как долго я спал? Ты успел построить сына, родить дерево и вырастить дом? Дерек рассеянно качает головой, подходит ближе и накрывает ладонью его лоб. От простого прикосновения внутри становится еще мягче. Все внутренности, мышцы — покачивающееся на кисельных волнах желе. Ему так хорошо, что если он еще каким-то чудом не умер, то готов отдать богу душу прямо сейчас. — Можно поставить эту секунду на паузу? Пожалуйста. Очень надо, — бормочет Стайлз, прикрывая глаза. Дерек не отвечает. Зарывается пальцами в его волосы, гладит кожу подушечками и молчит. Как рыба об лед. — Как ты нашел меня? — спрашивает Стайлз, просто чтобы развеять минутку тишины. Потому что еще немного тишины, и он абсолютно точно превратится в мармеладного мишку. — Почувствовал. — Как соулмейт? — Стайлз открывает глаза. Щурится. Дерек снова молчит, но его пальцы скользят по виску вниз, затем — к скуле и опускаются на горло. Гладят так осторожно, что хочется непроизвольно сглотнуть. — Если ты ищешь мой пульс, то он чуть левей. Стайлз вдыхает сквозь приоткрытый рот. Он чувствует тяжесть ладони, ее слабую непроизвольную дрожь, но никакого дискомфорта. Будто так и надо. Будто ладонь Дерека, который сейчас должен быть где-то на пути в Бикон-Хиллс, — самая естественная в мире вещь. Будто это нормально. Будто Стайлз этого очень хотел. Он пробовал наркотики один-единственный раз, если выкуренный тайком косяк можно считать наркотой. Старшая школа — время экспериментов. Время, когда кажется, что мир распластался у твоих ног ковриком с надписью «Welcome» и только и ждет, когда ты примнешь его подошвами кедов. Стайлз не был примерным мальчиком, чего греха таить. Не был и вряд ли будет. Но и тупым он не был никогда. Единственный косяк — мелкая помарка в блистательной биографии. Он уверен, что Бюро об этом знает, как знает о том, когда он первый раз трахался, что в тот день ел и какую порнуху смотрел. Бюро — третий глаз на затылке дядюшки Сэма. Так что с дурью он завязал не начав, но ощущения помнил прекрасно. Они будто выжглись в памяти, выбились на подкорке мозга и возвращались сейчас капля за каплей. — Чем ты меня накачал? — язык чуть-чуть заплетается. Стайлз проглатывает окончания слов вместе с кисловатой слюной. Вместе с воздухом, которого чертовски мало, а тот, что есть, — пропитан ароматом домашнего печенья и теплой хвои. — Уолши помогли тебя вытащить. — Это не ответ. — Ты идиот, Стайлз. — Вот и поговорили. — Стайлз прикрывает глаза на пару секунд. Под веками жжет, но вполне терпимо. Ему кажется, он видит всполохи огней, но это всего лишь гирлянда — гроздь мелких звезд, мигающая алым. Сангрия. Мерло. Шарлах. — Я не помню это чертово место. — Гостевая спальня в особняке стаи, — Дерек говорит так, будто рапортует: спокойно, четко, без запинки. Словно сотню раз прокручивал в голове все вопросы, которые Стайлз мог задать, и на каждый из них приготовил ответ. — Нам позволили пожить здесь, пока ситуация не придет в норму. Твой дом сейчас под наблюдением. Полиция ждет, что кто-то из Long Life решит тебя достать. Здесь ты в безопасности. Дерек гладит его яремную вену так, будто очень хочет забраться под кожу. Проникнуть в кровоток и в каждый сосуд. Его глаза зажигаются алым. Шарлах. Сангрия. Мерло. Стайлзу хочется спросить об аварии, о подкидыше, о том, смогли ли его опознать. Но у него жжет горло. Он думает, что вряд ли. Думает (он хочет в это верить), что ебнутые на голову миньоны Зорга сперли тело в каком-нибудь вшивом морге, где мертвые люди лежат друг на друге, голые и беззащитные. Ему жаль беззащитных и голых мертвых людей, но живых жаль все-таки больше. Кажется, он ненадолго отключается. Или просто моргает. Раз он здесь, значит, Крис получил сообщение. Слава спутниковому интернету, бесперебойной связи и привычке Арджента смотреть сообщения сразу, даже если это — СМС от оператора. Дерек будто читает его мысли: — Крис связался с альфой после того, как по новостям сообщили о твоей смерти. Они знали, что нужно искать, но понятия не имели — где. — А потом пришел ты? — А потом пришел я. Какое-то время Стайлз молчит. Обрабатывать информацию сложнее обычного: кажется, будто он мешки с цементом ворочает. — Генри в порядке? — Он не пытался мне помешать, так что да. В порядке. Стайлз не спрашивает, что было бы, если бы Генри попытался. Он не уверен, что ему понравится ответ. Он машинально ведет языком по губам. Они сухие, как отслоившиеся чешуйки змеиной кожи, и начинают болеть, когда он задевает крохотную ранку. Теперь ладонь Дерека уютно ложится на его грудь. Горячая и тяжелая. — Мы взяли их. Большую часть — живыми. — И Уолш пошел за тобой? — У него не было выбора. В глазах Дерека мелькает нечто такое, отчего теплую спину прошибает холодный пот. Контраст ощущений — Стайлз в нем тонет. — Ты спас меня. Значит, мы теперь квиты. — Мне жаль, что так вышло, Стайлз. — Мне тоже. Будто на извращенном тактильном повторе, он чувствует лбом прикосновение теплой шерсти. Ему и правда чертовски, неебически жаль, но он будто не способен ощущать эмоции в полную силу. Словно в мозг установили заглушку. Только в горле влагой стоит ком. Дерек поправляет на нем одеяло, заботливо, как мать. Стайлз неожиданно ждет, что Дерек поцелует его в лоб, накажет спать и уйдет, но он говорит. Долго, обстоятельно. Это странно, слушать его рассказ в уюте комнаты, украшенной рождественским серпантином и оленями. Странно. Противоестественно. Таким разговорам здесь не место. Как не место автомату в детских руках. Или нефтяному озеру в Тихом океане. Или куску пластика на волчьей шее. Стайлз слушает о том, как Дерек сорвался в ночь, в зиму и ломанулся туда, где мог встретить смерть. Стайлз слушает и думает, что он сам, похоже, такой вот кусок пластика. Иногда, когда волк остается без стаи, он голодает. Иногда, когда волк голодает, он выходит к людям. Иногда, когда волк выходит к людям, он видит мусор. Свалку и бесплатную столовую разом. Волк может обходить стороной капканы. Волк может чуять железо. Волк знает, чего опасаться. И все равно сует голову в проклятый бидон с остатками еды. Стайлза не удивляет, что у Long Life были подсадные утки. В конце концов, почему нет? Он думает: «Неудивительно, что Крис ошибся». Неудивительно, что кое-кто из охотников проникся идеями фанатиков. «Звери не люди» — это очень удобная правда, это прекрасно вписывается в любые догматы, развязывает руки и дает право убивать. История доказала. Люди доказали. Мир доказал. Скажите, что у негра нет души. Скажите, что у индейцев кровь белая. Скажите, что все женщины — ведьмы, а ведьмы — от дьявола. Возьмите попкорн и наблюдайте. Он думает, что должна пройти не одна сотня лет, прежде чем этот строй поменяется, и нужен не один десяток Крисов Арджентов, чтобы сломать колесо взаимной ненависти и презрения, разомкнуть спаянный намертво круг. Он думает, а Дерек все говорит. Говорит то, о чем Стайлз так и не решился спросить. О том, как его поймали, о том, как держали, о том, как заставляли участвовать в импровизированных боях на выбывание. О том, что последнюю пытку он смог перенести, а Марджери — нет, о том, что пойманный и заточенный зверь, разнесший склад, когда-то был человеком, о том, что его пришлось загрызть, потому что там, где у оборотней предусмотрено место для якоря, у него была дыра глубиной с Марианскую впадину. Когда Дерек замолкает, Стайлз сообщает: — А я пообещал боссу, что найду себе девушку, буду зависать в барах, пить до невменяемого состояния и трахаться. — Мне жаль, — повторяет Дерек. — А мне — нет, — отвечает Стайлз. Ему и правда не жаль, и закинь его жизнь обратно — он бы сделал то, что сделал, потому что он упертый баран. Он любит помогать, любит щенят померанского шпица, и очень похоже, что Дерека. Сразу за померанцами. Мысль его не удивляет, не вызывает внутри протеста или негатива. Это все было. Все это прошло. Ему не семнадцать, ему не надо ломать гугл запросами о том, насколько это нормально, когда гетеросексуал подвисает взглядом на крепких плечах и каменном торсе, ему не надо надрываться, чтобы показать безразличие. Не надо говорить: «Мне на тебя похуй», когда на самом деле внутри все сжимается и воздух согревается в легких в три раза быстрее. Ему не нужно говорить: «Мне плевать», чтобы спрятать то, насколько на самом деле не. А Дерек больше не похож на побитого пса, о нет. Дерек выглядит так, словно поймал дзен, и лицо у него такое, что хоть сейчас на обложку Forbes. Стайлз хочет сказать что-то еще, но видит маленькую тень у двери. У «тени» любопытные глаза и мягкий взгляд, а в руках — тарелка с печеньем и мармеладом. — Это Дерек-младший? — громким шепотом спрашивает Стайлз, и Дерек вздергивает брови, а затем закатывает глаза и убирает ладонь. На груди без нее странно пусто и даже прохладно, но Стайлз благодарен за этот жест доброй воли. Больше он бы не выдержал.  — Я — не Дерек! Я — Оливер! И я не младший, а старший сын в семье. Волчонок наконец предстает в цельном виде. На нем бордовый джемпер, а брюки отглажены до хруста, и справиться с ассоциациями становится в два раза тяжелей. Стайлз не волк, но чувствует запах печенья и детского восторга — он напоминает сахарную вату и ванильную посыпку. — У тебя точно не завалялось в чулане детей, волче? — бормочет Стайлз, и Оливер непонимающе морщит нос. Движение забавное, почти собачье, как у щенка, понюхавшего дольку лимона. Он ставит тарелку на маленький столик и скрещивает руки на груди. Стайлз говорит: — Спасибо, что присмотрели за Дереком. — Пожалуйста, — речь Оливера неожиданно торжественна и серьезна, с легким южным акцентом, который становится сильней, когда он добавляет: — Это было не так уж просто. — Верю. — Это ведь вы спасли девочку, да? Вы правда работаете на ФБР? — Правда, — Стайлз кивает, и глаза ребенка загораются. По ним проходит золотая рябь, тонкая, как едва схватившийся на озере лед, и красивая. Она тут же гаснет, едва волчонок берет себя в руки, но восторг никуда не исчезает. — Это так круто! Я тоже хочу, но дядя говорит, это не для вервольфов. — Волчонок снова морщит нос, и Стайлз вспоминает щенячьи видео с ютуба и почему-то — Скотта с его печальными, вечно виноватыми глазами. — Я знал парочку, еще в Куантико, — отвечает он. Это ведь Рождество. Уже настало или скоро настанет. А Рождество — время, когда любые мечты должны исполняться или обретать хотя бы видимость реальности. — Все в твоих руках. На губах мальчишки появляется улыбка, сияющая, словно новехонький цент. — Дядя мне сразу сказал, что вы хороший человек. А еще — вкусно пахнете. Стайлз вздергивает брови. — Это тебе тоже дядя сказал? Оливер в ответ мотает головой, словно услышав несусветную глупость. — Это я говорю. Мы помогали вас лечить — и я почувствовал. Все почувствовали. Вы хороший, а хорошим нужно помогать… — он замолкает, слегка мнется и цепляет с тарелки печенье. Затем говорит, не глядя на Стайлза: — Вы останетесь с нами на Рождество? У нас хватит места, и мама испечет тыквенный пирог. Ее пироги лучшие, это вам любой скажет. — Спасибо за гостеприимство, но мне нужно домой. Дерек понимает, о каком доме Стайлз говорит. А мальчик — нет. Его недоумение можно потрогать руками. Стайлз видит — вопрос буквально рвется с его языка, но Дерек опережает: — Ты вернешься в Бикон-Хиллс? — Мне нужно увидеть отца, получить выговор и, возможно, попасть под домашний арест. Надеюсь только, меня не станут приковывать к батарее. А ты? — Стайлз вопросительно смотрит на Дерека. Он догадывается, какой услышит ответ. Уже ведь понял: помощь Дереку не нужна. У него взгляд человека, у которого все под контролем, который держит на цепи своего зверя и волен выпускать клыки и когти тогда, когда захочется поточить их о ближайшее дерево, а не тогда, когда клинит от эмоций. Странно, но Стайлз ощущает разочарование. Кажется, его отражение он различает в ответном взгляде. — Я остаюсь. Артур попросил меня о помощи, нужно кое-что уладить. — Ясно. Пауза. Точка. Молчание. Пунктирная линия «Окончен разговор». Стайлз наблюдает за Дереком из-под ресниц, но видит лишь легкое сожаление. Добавляет: — Я рад, что для тебя все закончилось. Дерек кивает рассеянно, будто мыслями уже далеко от этой комнаты, дома, от запаха печенья и мигающих носами электрических оленей. Они разбредаются — каждый в свой мысленный угол. Они сделали друг для друга все, что смогли, подставили плечо, схватили за шкирку и помогли выбраться из болота. Стайлз прав, они квиты. И это — лучший возможный исход. Он думает, что теперь гештальт закрыт. Он выложился на максимум, и теперь мысли о том, что его — недостаточно, сдохнут в крохотной каморке, в тени его «я». Молчание длится недолго. Дерек кивает Стайлзу, говорит дежурное: «Я рад, что ты в порядке», а затем выходит из комнаты. Печенье остается лежать на столе. До Рождества остается четыре дня.

***

Большую часть времени он тратит на то, чтобы уладить дела. Ничего серьезного, всего лишь незначительные мелочи, требующие внимания. Это даже приятно. Помогает отключиться. Абстрагироваться от того, о чем думать нет никакого желания. Артур Уолш подключает свои связи, и все решается без Стайлза. Единственное, что приходится сделать, — ответить на пару вопросов. Они стандартные, однотипные, будто списаны втихушку с учебника, и взгляд опрашивающего агента не выражает ничего, кроме спокойного равнодушия. Ему все это так же неинтересно, как самому Стайлзу, и он, должно быть, с куда большим удовольствием отправился бы в сортир. Стайлз не возражает. Интересом к себе он сыт по самое горло, так, что под языком булькает. Ему продлевают отпуск и отправляют на все четыре. Он только этого и ждет.

***

В магазине игрушек сияет так, что глазам больно. Стайлз теряется в обилии цветов, огней и красок, словно ребенок, впервые оказавшийся на ярмарке. В воздухе пахнет пластиком, искусственной шерстью и синтепоном, в воздухе звучит мяуканье, гавканье и тонкие кукольные голоса, поющие нараспев: «Пожалуйста, будь моей мамой». Отчего-то в груди щемит, фантомная боль скребет ребра. Словно он вот-вот перестанет дышать, словно зайдется кровавым кашлем и выплюнет собственные легкие. Ощущение настолько сильное, настолько интенсивно кроет мозг, что Стайлз теряет ориентацию. Его неожиданно душит смех, но он боится, что если даст ему волю, то люди решат, что у него припадок. Но когда он осознает причины внезапной душащей паники — становится только смешней. Действительно. Самое время задуматься о ценности жизни в игрушечном магазине, самое время осознать, через какое дерьмо прошел, и ужаснуться. Окстись, Стайлз, давай же, ну ёб твою. Не в первый ведь раз. Не в первый раз тебе осознавать, что жизнь конечна, не в первый раз осознавать, что где-то умирают люди, а где-то — праздник, веселье и рождественские гимны. Это урок, выученный на раз-два, это математика баланса в жизни людей. — Вам помочь? — Все в порядке, — Стайлз отвечает, не глядя, цепляет на лицо дежурную полуулыбку. Она кривовата и немного съезжает, но это все, на что у него хватает сил. Он кивает, все так же не глядя на подошедшего к нему человека, и шагает вбок, к сотне бездумных стеклянных глаз, ждущих любви и теплых объятий — если верить этикеткам. Он бродит долго, почти бесцельно, пока в глазах не начинает рябить от ярких вывесок и мишуры, но все же находит именно то, что нужно. Стайлз покупает набор Sylvanian Families: дом и рождественский антураж, покупает семью зайчишек и медвежат в праздничных колпачках, покупает рождественских оленей и аккуратную ель. У них счастливые глаза и их кутает-вяжет атмосфера смутного счастья. Стайлз очень хочет, чтобы его частичка, частичка, смутно напоминающая чудо, передалась той, кому подарок предназначен. Он платит десять долларов сверху — за упаковку с Сантой, бант и хохочущую открытку. На душе становится странно легче, и боль отступает, растворяясь в состоянии «хорошо». В больницу его предсказуемо не пускают. Точнее, Томас вырастает у дверей необъятной тенью и качает головой. Стайлз не в настроении спорить или драться, поэтому просто оставляет подарок на маленьком диване. Разумеется, игрушки не способны заменить семью, это даже не суррогат, но помочь отвлечься, подарить секунду краткого счастья — вполне себе. Стайлз не уверен, что сделал для Дороти все, что мог, или все, что было в его силах. Разочарование гложет его всю дорогу домой, но Стайлз отмахивается от него, давит, заглушает другими мыслями. Это все равно что накрывать волчью яму брезентом и ждать, что она исчезнет. Но на какое-то время это работает. На какое-то время это его спасает.

***

Домой Стайлз возвращается с единственной целью — собрать вещи. Он делает это быстро и немного бездумно, на автопилоте. Тишина почти физически бьет по ушам, слушать ее — невыносимо для мозга. Она кажется абсолютной, будто если чуть-чуть напрячься, то можно различить, как в венах шумит кровь и с усилием бьется сердце. Но его Стайлз слушать совсем не хочет. Как не хочет смотреть на пустую собачью лежанку, на разбросанные рядом игрушки и миску с мутной водой. Он моет ее, скорее машинально, ставит на пол, и с губ непроизвольно срывается: — Эй, дружищ... Стайлз не заканчивает фразу. Стайлз думает, что нужно выкинуть все к чертовой матери, но руки слишком дрожат, когда по комнате жалобным визгом проносится крик курицы-пищалки. Абстрагироваться. Абстрагироваться от тихого предсмертного всхлипа, от хриплого дыхания и едва слышного скулежа. Ему. Просто. Нужно. Абстрагироваться. Рука сама тянется к пульту от музыкального центра. Тот покорно оживает. Стайлз пакует сумки под бархатный голос Фрэнка Синатры. Старина Фрэнк обещает ему прекрасное Рождество, лучший праздник в году, и Стайлз ему верит. С билетами катастрофический пиздец, но это не удивляет. Ему удается урвать последний — в один конец, — прежде чем монитор загорается алой надписью: «SOLD OUT», и это немного похоже на чудо. Персональное, разработанное в небесной канцелярии специально для него. Стайлз вцепляется в это чудо всеми конечностями.

***

Воздух в аэропорту тугой, гудящий. Он наполнен жизнью, но Стайлзу почему-то вспоминается сценка из фильма эпохи девяностых: группа отчаявшихся до смерти людей и мертвая девочка на борту самолета. Счастье с легким привкусом тревожности. Секунда от «все получилось» до «мы обречены». Стайлз кривит уголок рта, подает документы очаровательной девушке, чью улыбку можно печатать на обложках стоматологических журналов, и выдыхает, прежде чем попросить местечко у окна. Лететь почти пять часов, и эти пять часов он планирует провести в блаженном забытье сна. На взлетном поле резко пахнет топливом. У мужчины, стоящего справа, слегка дрожат руки, он машинально тянется к карману с лежащей в нем пачкой сигарет. Она легко угадывается по очертаниям, а нервозность мужчины — по бегающим глазам. Он обводит резкие контуры, отнимает ладонь, но тут же тянется снова. Интересно, работает? Успокаивает? Судя по лицу — не особо. Движение на трапе настолько неторопливое, что почти отсутствует. Они поднимаются вверх, к улыбчивой стюардессе, желающей всем счастливого полета и счастливого Рождества. Она прехорошенькая, и Стайлз не отказался бы встретиться с ней, скажем, в баре и угостить выпивкой в надежде на продолжение, но он не может оторвать взгляда от мужчины. Обычного мужчины, летящего к семье, или к делам, или черт знает к чему. Его взгляд замечают, оборачиваются, бросают вполоборота, так, чтобы слышал лишь Стайлз, хотя это вряд ли возможно: — Боюсь летать. — Не бойтесь. По статистике авиакатастрофы случаются гораздо реже, чем аварии на дороге. — Стайлз пожимает плечами. Мужчина бледнеет. Кто-нибудь, зашейте Стайлзу рот. Незнакомец поджимает губы и отворачивается так же резко, как повернулся. А Стайлзу хочется сказать, что все нормально. И что если бы у него была такая же пачка сигарет, то он касался бы ее ежесекундно. Но курить пришлось бросить не начав. Он оглядывает людей и понимает, что «пачка сигарет» есть у каждого. То, что дает спокойствие. Обручальное кольцо, плюшевый мишка, тепло рук другого человека. То, что возвращает их к мысли «все будет хорошо». Стайлз дружелюбно улыбается стюардессе, дежурно кивает на пожелания и спешит к своему А15. У окна, как и обещали. Весь мир сужается до овала иллюминатора. Стайлз смотрит на него сквозь тройное стекло: на автобусы, трапы, людей, на свет в огромных окнах аэропорта. Мелькает мысль, что весь мир сейчас — огромный рождественский муравейник. Но это совсем не плохо — быть его частью.

***

Всю дорогу до дома Стайлз размышляет о том, что скажет. Водитель такси приятно молчалив, и тишина подстегивает мысли. Кажется, они натурально искрят, прямо под черепной коробкой. На дорогах то и дело образуются заторы, и времени навалом, но среди мыслей — ни одной стоящей. Он не уверен, что сделать сначала — пожелать счастливого Рождества? Попросить прощения? Сказать, что все это — ранняя первоапрельская шутка? Разумеется, он позвонил отцу сразу, едва смог держать в руке телефон, но все равно чувствовал себя облажавшимся подростком. По-крупному облажавшимся. Он едва не умер, а это немного хуже припрятанных под матрасом порножурналов и несанкционированных походов в ночной лес. Стайлз вздыхает, прикусывает губы и вскользь смотрит на мелко капающий дождь. Родной Бикон-Хиллс ни капли не изменился. Остался таким же, как в памяти, будто кто-то оживил почтовую открытку. Те же дома, закусочные и аллеи. Будто не было десяти лет. Будто Стайлз никуда не уезжал. Будто не прожил целую жизнь вне этих очень условных стен. Они срезают путь, проезжают мимо школы, и Стайлз почти слышит в динамиках щенячье поскуливание Скотта, пытающегося призвать альфу, и видит Дерека, закатывающего глаза от их непроходимого идиотизма. Он невольно фыркает, и водитель ловит его взгляд. Улыбается. Интересно, сколько таких, как Стайлз, ему попадается на Рождество? — Счастливые воспоминания? — Ага, — отвечает Стайлз. — Вроде того. Может, не самые счастливые, но родные — уж точно. Когда он видит дом, ощущения возникают смешанные. Они такими и остаются, даже когда он платит таксисту, забирает багаж и замирает у почтового ящика, испытывая непреодолимое желание нырнуть в ближайшие кусты. Сердце танцует чечетку по ребрам, и очень хочется втянуть голову в плечи. Кажется, Стайлз так и делает, когда дверь распахивается и на пороге появляется отец. Сначала — смутным силуэтом, а спустя каких-то пару секунд — крепкими объятиями. Стайлз не успевает уловить переход от одного состояния к другому. Он роняет сумки на влажную жухлую траву и обнимает в ответ, утыкается носом в отцовское плечо, вдыхает запах одеколона и корицы. Ему будто снова двенадцать, он снова подрался в школе, потому что какие-то утырки доставали Скотти, а Скотти с его астмой тот еще боец. Они были старше, их было больше, и «я совсем не герой, пап». И как тогда, отец не говорит ни слова, только тяжко-тяжко вздыхает, так, что сердце екает. — С Рождеством, пап. Прости, ладно? Он извиняется за все одним махом. За то, что не приезжал, за редкие звонки, за редкое появление в жизни отца. За отъезд, больше напоминавший бегство, неясно только — от чего, за каждую полученную пулю, за то, что теперь на его груди новый шрам, простреливающий фантомной болью. Спасибо стае, что только фантомной. Отец ничего не говорит, сжимает его крепче, легонько хлопает по спине, а затем внимательно заглядывает в глаза. Его взгляд такой пристальный, что кажется — он знает каждый секрет, чувствует каждую ложь прежде, чем Стайлз произнесет ее вслух. — С возвращением, ребенок. Будто он и впрямь не уезжал. Будто все прошедшие года для Бикон-Хиллс — закольцованная временная петля. Провал в системе минутных координат. — Я дома. Воспоминания накатывают, будто прибрежная волна. Возвращаться немного странно, но больше, чем странно, — все-таки хорошо. В этом «хорошо» уют старых обоев, продавленного кресла, линялого ковра и коричных булочек с примесью апельсиновой цедры. «Я дома», — повторяет Стайлз про себя, переступая порог собственной комнаты. Он бросает сумки на кровать и распахивает окно, впуская прохладный воздух с примесью снежной крошки, вдыхает его полной грудью и повторяет вновь, уже вслух, пробуя слово на вкус: — Дома. Оно отзывается внутри, резонирует волной уютного тепла, вибрацией нежности. И спускаясь вниз, Стайлз оставляет окно открытым. В угоду прошедшим безвременно дням. Вопросов отец не задает. По телевизору крутят «Один дома», Кевин в тысячный раз дурит воров, а они в тысяча первый — ведутся. Стайлз разбирает на кухне завалы, мечется между холодильником, духовкой и полками со специями и чувствует ввинчивающийся в спину взгляд. Даже стакан глинтвейна, поставленный перед отцом, на этот раз не спасает. Но Стайлз трет шею, ведет головой и упрямо выдыхает, старательно делая вид, что не замечает безмолвного вопроса. Отец подхватывает игру, правила ему знакомы. Стайлз косо глядит на него, напяливая прихватки и заталкивая в нутро плиты рождественский пирог. Постарел. И седины прибавилось. Похоже, что его, Стайлза, молитвами. Он говорит, не останавливаясь, возвращая словами видимость нормальности, потому что тишина давит на барабанные перепонки, но звук собственного голоса ее отчего-то не разбавляет. Стайлз говорит о том, как летел, какое небо над облаками, какой паршивой была на вкус еда и как храпел сосед рядом. У Стайлза синдром лжеца, он лжет каждую секунду и каждым словом, выдумывает детали на ходу, но отец соглашается, кивает и изредка что-то вставляет в ответ. В какой-то момент Стайлз замолкает. Перекидывает полотенце через плечо, поправляет фартук и опирается поясницей о край посудомойки. Отец замолкает тоже. И взгляд у него вновь проникающий — будто бы в самое сердце. — Прости, — повторяет Стайлз под крик Маколея Калкина и хмурится. Отец же, напротив, расслабляется. Делает глоток. — Ты хочешь, чтобы я тебя поругал? — спрашивает он. — А стоит? — Стайлз, ты уже большой мальчик и слишком взрослый для отповедей. Я могу поставить тебя в угол и заставить подумать над твоим поведением, но что это даст? — Ничего. — Именно. Так что убери с лица эту кислую мину. — Я думал, ты будешь чертовски зол. — Ты жив — для меня это главное. Тебя всегда тянуло на сомнительные авантюры, ребенок. Так что давай так: ты пообещаешь мне быть осторожней, а я сделаю вид, что поверил. Стайлз кривит уголок губ и хмыкает. — Обещаю. Отец лишь щурится в ответ. Напряжение расслаивается, спадает, а затем и вовсе крошится на атомы. Стайлз чувствует только спокойствие. С каждым вдохом оно наполняет легкие, раскрывает альвеолы и проникает в кровь. Вектор их разговора смещается сам собой. Назад. В прошлое. Обращается к воспоминаниям. Больше всего они почему-то говорят о матери. Наверное, потому, что это родная для них боль. Общая. Та, которой ни с кем не поделиться и которую не с кем разделить. По ощущениям немного похоже на извлечение занозы. Больно в процессе, но в итоге всегда становится легче. Так же и Стайлз сейчас будто надсекает кожу, достает то, от чего болит. По правде, он ожидал, что будет хуже. Но нет. Зарубцевалось, закрылось, перекрылось. Осталось белеть шрамом. Ужин выходит маленький и скромный, но большего не нужно и не хочется. Они встречают двенадцатый бой часов, соприкасаясь плечами на маленьком диване, у Стайлза на коленях детский альбом: вот здесь он — запеленатый сверток с багровой мордашкой, вот здесь ему два и мама купает его в надувном бассейне. Он смеется, и влажная прядь спадает на загорелую щеку. А вот здесь — четыре с половиной. Он сидит на спине белоснежного пони, держится ладошками за луку седла и улыбается так широко, что видно голые десны у корня языка. Стайлзу кажется, он вспоминает что-то, смутно, на одну лишь секунду. Короткое ощущение абсолютного восторга, запах сена и лошадиной гривы. Это иллюзия, мозг комбинирует его опыт, воспоминания, запахи, но в груди все равно теплеет. Отец улыбается, в уголках его глаз трещинами расходятся морщины, а Стайлз не может отделаться от ощущения, что все трудности позади. Что плохого больше не случится. «Воистину, все мы дети, пока живы наши родители», — думает он.