Дневник сумасшедшей.

Это часто показывают в фильмах. По ту сторону экрана ведут себя по-геройски. Они молниеносно хватают шприцы и начинают командовать. Их голоса звучат так уверенно и несломленно, так правильно и так весомо, что нет ни единого шанса усомниться в правильности их действий. И когда пациент открывает глаза: в этом нет ничего удивительного. С такой-то помощью. Об этом можно читать в книгах. По большому счету все восемь лет бесконечного образования вели к этой точке отсчета: когда ты со смертью один на один. Когда вы уже раскинули смертельную партию, а на кону жизнь. И даже не твоя. Ведь будь она твоей — было бы в сто крат легче. Ведь какой успешный человек к тридцати не найдет за что ему умереть, верно? Но та жизнь, которая на весах, она другая. Абсолютно тебе незнакомая. Готова ли она покинуть мир прямо сейчас? Есть ли у нее семья? Друзья? Люди, которые будут грустить? Пришло ли ее время? У тебя нет информации, нет сил даже на ее обработку, есть только 30 минут: 30 минут на реанимационные мероприятия. Та точка, когда пора, представляется весьма фантомной. Как отрезанная нога диабетика продолжает болеть, так и тут: кажется, что дыхание еще есть. Да и пульс, где-то там, в глубине шеи, продолжает выстукивать свой ритм. Но медсестра скорбно качает головой, а вся палата глазеет будто в цирке. И ты понимаешь: пора. И геройское поведение явно не про тебя. Все команды выходят какими-то механическими, будто что-то человеческое в тебе уже умерло, чтобы никогда не воскреснуть. У тебя остались лишь вызубренные рефлексы. Ты — робот. С этого момента и навсегда. Ты — робот. Двигаешься машинально, передвигаешь одревесневшими руками и голос в один момент сипнет: — Реаниматолога. Мешок Амбу. Подушку убрать. Быстро! Эта грань между жизнью и смертью — для реаниматологов ежедневный такой рубеж. Как прыжки в высоту для гимнастов. Смотря какую высоту установят. Иногда перепрыгнуть палку — раз плюнуть, а иногда она так высоко, что хоть вертолет вызывай. Но это рутина. Работа. Та, которую делать приходится ежедневно. И готовы они одинаково и к овациям, и к плевкам в спину. Но так кажется с первого взгляда. Когда такой же робот, как я, оказывается на пороге палаты, видно: не проще. И руки так же ходят ходуном, и голос этот надрывный, но попробуй только ослушаться. Лампочка в палате тускнеет. Медсестры замирают полукругом, прикрывая нас от любопытных зевак. Чужая челюсть оказывается в моей руке. Говорят, что ее нужно выдвинуть, по факту: открыть рот. Жест выходит крайне унизительным, и я бы извинилась: было бы перед кем. Тело, над которым мы возвышаемся, абсолютно недвижимо, а изо рта идет белая пена. И это тоже достаточно унизительно. Время начинает отсчет. Тридцать компрессий — два вдоха. Как это вообще можно забыть? Кажется, разбуди меня ночью, и в моей голове набатом будет стучать: и десять, и двадцать, и тридцать. И два вдоха, от которых грудь еле-еле приподнимается. И снова. И десять-и двадцать-и тридцать. Реаниматологу сложнее. Помню, как я вылезала с аккредитации после пяти минут непрямого массажа сердца манекену. Боюсь представить, что сейчас чувствуют его мышцы. Но он не замечает даже каплю пота, струящуюся по его лбу. И я тоже не замечаю. За окнами зиждется утро. Рассвет наступает быстро, только не все его видят. Время идет, стрелки упорно отсчитывают часы. И грудь пациента вздымается только на мои вдохи мешком. Проседает — только под руками реаниматолога. И на ЭКГ — исключительно только компрессии. Скоро настанет утро. Скоро отведенные 30 минут закончатся, и мы сползем по стенки. Уставшие и полностью опустошенные. Концерт подойдет к концу, и пациент никогда не откроет свои глаза. Потому что мы — не герои. Мы — не в фильме. Это жизнь, в которой относительно невысокий процент реанимаций заканчивается благоприятным исходом. И точно не резко развившееся состояние. И точно не у стариков. И точно не… И точно не в мою смену. В мою смену 30 минут. 30 минут, когда работаем, заранее зная, что проиграем. Смерть заберет все фишки, своей костлявой рукой сцапает эту душу и уберется восвояси: до следующего утра, до следующей смены, до следующего отделения. У нас будут созвоны с заведующими, сообщение родственникам, беседа с полицией. А сейчас есть 30 минут. 30 минут, когда качаешь мешком Амбу, безотрывно следя за тем, как руки реаниматолога проминают грудную клетку. Десять-двадцать-тридцать. Два вдоха. Два вдоха и звенящая тишина вокруг. И тело. Которое пока не остыло.