Наследник Валирии.

      Эддард Старк молился в Богороще, как обычно делал это на протяжении всей своей жизни. Он смотрел на Лик Чардрева, и думал простят ли ему когда-нибудь Старые Боги то, что он собственноручно уничтожил счастье родной любимой сестры, а у ее единственного мальчика забрал то, что по праву принадлежало ему. Даже его имя, присущее всем представителям его рода. Он думал над этим вот уже на протяжении семнадцати лет, и день ото дня эта мысль не давала ему покоя все больше и больше. В одиночестве и тишине Богорощи он словно слышал эхо слов сестры, которой дал обещание. Он клялся защищать его, клялся спасти ее мальчика от гнева оленя. Но иногда, стоя на том же самом месте, что и обычно, он думал не надо ли будет защищать оленя, когда его маленький дракон узнает обо всем? Как отреагирует Джон, если узнает, что всю сознательную жизнь он жил во лжи и ненависти, которую он не заслуживал? Больше всего он боялся, что когда-нибудь в нем взыграет безумство, присущее некоторым представителям его династии.       Но Джон был не только Таргариеном по крови, но и Старком, и Нэд не мог отрицать, что в нем порой проскальзывали черты характера, присущие его сестре. Его искрометный юмор, в случае, если он решил подшутить, его тяга к свободе, жажда приключений, которую он делил с его младшей дочерью. Но даже если и были в Джоне какие-то черты Лианны, от принца Рэйегара ему определенно досталось намного больше. И речь шла не только о внешности, из-за которой Нэд последние годы не мог выдерживать долгого, полного отчаяния взгляда своего племянника, а также его тихий характер, который можно было отнести и к чертам характера самого Нэда Старка.       Он родился с белесыми волосиками, и когда Нэд забрал его из Башни Радости, то его серебристый пушок только-только приобретал тот оттенок, которым обладал его отец. Он придумал идею с краской во время того, как возвращался из Звездопада с мальчиком, которого назвал своим бастардом, а для того, у кого возникли бы вопросы, не дай Старые Боги, если бы кто-нибудь узнал, он хотел выдать его мать за лисенийку, прикрывшись тем, что валирийская внешность его матери могла бы напомнить королю Роберту о династии, которую они истребили. Но вопросов ни у кого, кроме мейстера Лювина, не возникло, а потому рассказав ему придуманную историю о матери-лисенийке Джона, он заручился помощью верного друга своей семьи. И если с волосами проблема была решена, то глаза Джона, пронзительные индиговые глаза Рэйегара Таргариена, смотрели на него вот уже семнадцатый год, день от дня становясь еще более печальнее. Он наивно полагал, что раз у многих детей цвет глаз менялся по мере взросления, то у Джона возможно тоже будет так, но он недооценил кровь Таргариенов.       Когда Эддард привез его в Винтерфелл, все были в замешательстве, хотя для людей Старков это и не стало открытием. Они знали, что их Лорд человек крайне благородный, и раз он совершил ошибку, он ее исправил. Казалось бы, Джона приняли все. Мальчика-бастарда с прекрасным лицом, словно сотворенным на небесах, невероятно тянущегося ко всем, кто хотел бы с ним дружить. Его приняли все, кроме его леди-жены Кейтилин, новой Леди Старк, и Нэду казалось, что он по сей день, в каждом взгляде Кэт, ощущал ту же боль, что и в тот день, когда она познакомила его с их сыном Роббом, а он познакомил ее со своим южным бастардом. Эта кличка сохранилась за ним вплоть до настоящего времени. Нэд не мог винить жену за ненависть, но и не понимал за что она его ненавидела. В конце концов, это была его вина, а не вина ребенка, но увы, Кэт была с ним нежна и ласкова, а ребенка держала подальше от себя и детей, хотя маленькие Старки все равно сплотились в единую стаю.       Кэт не любила в Джоне все. Его прекрасные волосы, об истинном цвете которых она понятия не имела. Его чарующие фиалковые глаза, индиговые, как называли их на юге, присущие валирийцам. Его утонченное лицо, настолько прекрасное для парня, что это не раз подвергалось насмешкам со стороны Теона Грейджоя. Его телосложение, худоба, делающая его еще более привлекательным, и конечно же вздохи со стороны девиц Винтерфелла, которые закрыли глаза даже на то, что он был бастардом. Как он однажды услышал из рассказа Джори, девицы глаз с него не спускали, а наличие смотрящих на его тренировках всегда было обеспечено. Но что еще более раздражало Кэт, и он это знал, было тем, что Джон был лучшим во всем, за что не брался.       Он не раз слышал, как Родрик перед всеми солдатами выделял его. Джон определенно был его любимчиком и его мастерство было видно невооруженным глазом. Эддард помнил, каким превосходным воином и рыцарем был его отец, и конечно же не мудрено, что мальчику досталось такое наследие. Джон был быстро обучаем, научился рано читать и писать, прекрасно держался в седле, хотя утверждал, что Арья в этом преуспела куда лучше, а также неизвестно когда выучил высокий валирийский, хотя и отрицал это, но мейстер Лювин говорил, что познания мальчика в языкознании очень велики, и был уверен, что если Джон когда-нибудь решит принять на себя бремя мейстера, Семь Королевств приобретут немыслимого гения. Но чего меньше всего желал Нэд единственному ребенку своей сестры, так это того, что тот пожертвовал бы во имя государства своим именем, которое итак было не настоящим, своим будущим, своей семьей и тем, что могло бы принадлежать ему когда-нибудь. Семь Королевств итак лишили его очень многого. Он не имел права требовать от мальчика того, чтобы он отказался от своего будущего, ради того, чтобы добиться неких успехов в том деле, в котором обычно преуспевали именно бастарды или сыновья нижних ветвей. Джон не был бастардом, и определенно не был наследником нижней ветви.       Он был прекрасно осведомлен об истории, знал ее назубок и мог сходу ответить на любой вопрос, который бы ему задали. Он много читал, и Эддард замечал, что большую часть своего времени мальчик тратил именно на книги, предпочитая им шумное общество. Он жил в одной из комнат, в более отдаленной части замка, куда поселила его Кейтилин и та каморка была его личной крепостью. Он всегда восхищался тем, как мальчик обставил захудалый уголок в Винтерфелле. И одному Богу было известно, как он уломал мейстера выделить ему его личную книжную полку.       Он все больше и больше походил на отца, и Нэда это не могло не пугать. Он боялся, что Роберт узнает в нем Рэйегара, ведь внешне он так походил на принца. Его люди однако этого сходства не замечали в силу того, что малое количество из них хотя бы в лицо видели принца, а Кэт из-за ревности видела в нем черты совсем другого человека, прекрасной девушки из Звездопада, боль от утраты которой до сих отзывалась некой тупой болью в самом отдаленном уголке его сердца. Он бы мог назвать Эшару Дейн матерью Джона, дабы не вызывать лишних вопросов, но это было несправедливо в первую очередь по отношению к Джону, который заслуживал знать имя настоящей матери, это было несправедливо по отношению к Кэт, которая не смогла бы смириться с мыслью, что ее муж предпочел красавицу дорнийку ей, и ей было куда легче представлять на месте матери Джона некую неизвестную шлюху из какого-нибудь борделя, чем высокородную леди, чьим сыном он мог бы являться.       Но еще это было бы несправедливо и по отношению к леди Эшаре, которой он немало причинил боли.       Но ничто из ранее перечисленного не вселяло в него такого ужаса, как осознание того, что его племянник обзавелся арфой. Когда он неожиданно зашел к нему одним вечером, чтобы передать ему поручение Родрику Касселю, и нашел его с арфой в руках, он думал, что в ту же минуту отправиться к Старым Богам, от страха, словно увидел призрак. И так оно и было. Джон с арфой в руках был словно возродившимся Рэйегаром Таргариеном.       Но теперь, спустя много лет, впервые в его жизнь закрался страх такой силы, со дня как он потерял Лианну, и получил Джона. И он боялся за жизнь мальчика больше, чем за свою.       Король Роберт Баратеон, Первый своего имени, Король Андалов, Ройнаров и Первых Людей, Лорд Семи Королевств и Защитник Государства ехал в Винтерфелл.

***

      Джон Сноу не мог забыть слова, однажды сказанные ему леди-женой его отца. В тот холодный зимний день, один из многочисленных в Винтерфелле, он тренировался на мечах во дворе, под пристальным присмотром Родрика Касселя. Робб пришел позже, когда он уже успел разогреться, и предложил ему устроить спарринг. Джон не видел в том ничего предосудительного. Они с Роббом были близки с самого раннего детства, и он был безумно благодарен, что братья и сестры никогда не смели выделять его из-за его клейма бастарда.       В тот день Робб был не в лучшей форме. Джон понял это сразу. Он умел сходу различать, когда Робб был в паршивом настроении, и он знал, что ничто не снимет с его брата этой напряженности, чем хороший бой. Спарринг начался с выпада Робба, который Джон с легкостью отбил, и не преминул случая юркнуть в сторону. Он был несколько худощавее Робба, а потому и скорость его была выше, но Робб был отличным бойцом, который не любил проигрывать, а Джон, по правде говоря, хотел показать отцу, что он ничем не хуже его наследника, и в тот день его эгоизм и жажда выделиться сыграли с ним злую шутку.       Ему не понадобилось много времени, чтобы победить. Он уложил Робба на лопатки с третьего звона меча. Ему понадобилось лишь несколько слаженных движений клинком, скорость и холодная рассудительность, которая всегда помогала ему одерживать победу против горячности Робба. Но он с улыбкой протянул ему руку, помогая подняться на ноги, и заметил едва брошенный взгляд в сторону входа в замок, где заметил, как некая особа скрылась с необычайно быстрой скоростью. Он улыбнулся и похлопал его по плечу, зная как брату досаждали ухаживания Джейни Пуль, которая при пособничестве их младшей сестры Сансы, готова была завоевать сердце Робба. Тот приходил в бешенство, всякий раз находя безымянные записки с признаниями в любви, а саму Джейни выдала Арья, рассказав об этом Джону, а тот не мог скрыть такое от Робба.       — Ты должен умерить свою горячность, Робб, — произнес отец. Парень пристыженно опустил голову и кивнул, стараясь скрыть, как это его огорчило. Джон знал, что Робб ценил каждое слово, которое отец говорил ему. Сам Джон ценил их вдвое-втрое больше, потому что он мог не так часто слышать похвалу в свой адрес от отца, сколько бы усилий не прикладывал. И он понимал, правда понимал, что ему никогда не сравниться с законным наследником Винтерфелла, но он хотя бы хотел быть похожим на него и ни в чем не уступать.       — Тебе стоит поучиться у своего брата тому, как быть глыбой льда, — хохотнул Джори Кассель, присоединившийся к Лорду Старку и своему дяде. — Порой этим своим сходством, они с Лордом Эддардом словно не отличимы.       Джон улыбнулся, показывая ровный ряд белоснежных зубов. Родрик не преминул случая упрекнуть обоих мальчиков в чем-то, и конечно же требовал от них того, что требовал и от двадцатипятилетних солдат, тогда как пятнадцатилетние мальчишки хотели лишь показать кто есть лучше, а кто есть хуже.       Но замечание отца и Джори сделало Джона счастливым, и весь последующий остаток дня он провел в приподнятом настроении, даже подловив одиннадцатилетнюю Джейни Пуль за подкидыванием очередной записки, чем немало ее испугал, но он клятвенно пообещал хранить этот секрет и не упустил того, что Джейни кокетливо ему улыбнулась и медленным шагом направилась в сторону покоев Сансы. В одиннадцать лет она была осведомлена о любви больше, чем Джон в свои пятнадцать.       Он не верил, что когда-нибудь ему выпадет честь жениться на родовитой особе, в силу своего происхождения, а потому не думал о любви. Он хотел посвятить себя службе, неважно где и кому, главное защищать Север и быть Роббу верной поддержкой и опорой, где бы он не находился. Но если и Лорд Старк одобрял то, что его дети считали Джона равным себе и делал для этого все, то Кейтилин Старк этого не одобряла. Под вечер, когда он возвращался с ужина, еще более довольный, ведь в замке как ни странно решили устроить пир, и созвали всех, кто находился в нем в тот момент. Арья невзначай крикнула, что он умеет играть на арфе, и сколько бы он не отнекивался, бурный хор голосов заставили его принести маленькую арфу из комнаты и сыграть им простую музыку, которая однако настолько всех растрогала, что он заметил, как та же Джейни Пуль рыдает на плече холодной Сансы, у которой на лице тоже были заметны капельки слез. Робб улыбался ему, Теон, как ни странно, тоже, как и Арья, а у отца на лице была добрая улыбка. Весь зал начал выкрикивать, что ему бы податься в арфисты, и он заработает на титул короля с таким-то голосом. Опьяненный этим он не заметил взгляда Леди Кейтилин, полного презрения и отвращения. А когда его начали ставить в пример Роббу, чтобы тому тоже было легче завоевывать сердца дам, он должен был ощутить те волны ненависти, что шли от этой женщины.       Он застал ее в одном из коридоров, и понял, что эта встреча была случайностью, которая однако принесла ему немало боли. Он просто шел в свою комнату. Леди Кейтилин с ненавистью посмотрела сначала на него, а потом на его арфу. Она словно хотела одним взглядом избавить себя от этой напасти в его лице, и он застыл в страхе и смирении, готовый вновь выслушать о том, что ему не следует всюду таскаться с этой бесполезной вещицей.       — Как ты посмел унизить моего сына перед другими? — вопросила она шипящим голосом. За все свои пятнадцать лет Джон не видел еще Леди Кейтилин такой злой, а потому не нашелся, что ответить. Она прожигала его взглядом, и он ощущал, что еще чуть-чуть, и он расплачется от того, что ему было страшно, ведь ничто в этой жизни не внушало ему такого страха, как жена его отца. — Ты думаешь твоя арфа может стоять вровень с мечом моего сына? Не смей думать, что ты равный ему. Ты — бастард! Это клеймо будет преследовать тебя всю жизнь, какие бы условия мой муж не создал для того, чтобы ты себя им не чувствовал. Но ты был, есть и будешь бастардом! Не думай, что ты чем-то лучше Робба,…       — Я......, — Джон хотел уверить, что он никогда так и не думал, что он с самого раннего детства знал кто он и знал свое место. Но он был ребенком и ему тоже хотелось счастья, хотелось чувствовать признание людей, слышать похвалу и чувствовать гордость отца. Разве он мог сказать ей об этом? Разве поняла бы она его? Смягчилась бы? Но он уже и так вывел Леди Кейтилин из себя, и был в этом уверен, раз ради этого она поступилась своими манерами леди.       — Ты — сын шлюхи! — выплюнула она, и это было пощечиной неведомой силы для него. Он отшатнулся и в глазах его помутилось, но он слышал все ее следующие слова. — Твоя мать безродная шлюха, которая продалась мужчине за определенную сумму, а ты ее сын. Будь моя воля, тебя бы здесь не было, но мой лорд-муж очень благородный человек. Советую тебе взять лошадь и пройтись по южным борделям! Может ты встретишь кого-то с знакомым лицом!       Он знал в глубине души, что Леди Кейтилин добрая женщина, просто он своим присутствием напоминал ей об измене со стороны ее мужа, и он не мог винить ее в том, что она его ненавидела. Но те слова выжглись клеймом на его сердце, и он запомнил их до последнего слова, а потом эти слова преследовали его в кошмарах. В тот день, закрывшись в комнате, он проплакал до самого утра, не смотря на то, что мальчишки издевались над теми мальчиками, которые плакали. Но он плакал и вопрошал у Старых Богов, умолял ответить на вопрос, за что он заслужил родиться бастардом и всю жизни нести это бремя? Неужели он был настолько противен своей матери, что у той даже мысли не было оставить его себе?       Но сейчас он отогнал от себя эти мысли, и быстро поднялся с кровати. С того момента минуло долгих два года. Семнадцатилетний юноша стал еще более прекрасным, чем был. Во дворе разносились звуки ударов мечей, он мог даже поклясться, что слышал отсюда смех Теона. И сколько бы неприязни у него не было к нему, Теон был другом Робба, а Робб был его братом. Потому он и старался переносить его общество.       Он посмотрел на дверь и убедился, что она плотно заперта, а шторы были опущены. Он вздохнул, поставил на маленький столик зеркальце, придвинул стул и откинул с головы тряпку, в сотый раз уставившись на свои необычные волосы и невероятно прекрасные черты лица.       Иногда он задумывался кем же могла быть его мать, раз ему досталось все это в наследство. В нем не было ничего даже отдаленно напоминающего Старков, разве что за исключением характера, которым он пошел, как все говорили, в отца. Он протянул руку и зачерпнул немного черной субстанции на пальцы, а потом вздохнув, нанес ее сначала на кончики одной пряди, потом на оставшуюся длину, стараясь не запачкать плечи, до которых доставали волосы. Эту процедуру он проделывал каждый месяц, и она ему порядком осточертела. До десяти лет его красил мейстер Лювин, а после он и сам научился. И он не понимал того, зачем ему было это делать, и чем мешает его цвет волос северянам. Но раз отец говорил, что это необходимо, значит это следовало выполнять, и он беспрекословно выполнял поручение Лорда Старка. Точно также ответственно, как и держал в секрете то, что истинным цветом волос был серебристый. Отец объяснил это тем, что его мать была родом из Лиса, а там сохранилась чистая валирийская кровь. А еще сказал прятать, чтобы не доставлять Леди Кейтилин лишних хлопот, и Джон видел с каким трудом отцу дались те слова.       Когда он закончил, то еще раз посмотрел в зеркало. Теон издевался над ним, сколько Джон его помнил, а именно — над его внешностью, обзывая его девчонкой, и предлагая ему посещать не уроки ведения боя, а попросить септу Мордейн об оказании помощи в навыках вышивания. Он предпочитал молчать в таких случаях, но это его задевало очень сильно. Но он отогнал эти мысли, встряхнул головой, желая, чтобы краска поскорее засохла и задумался о том, что надвигалось на Винтерфелл. Навряд ли на Севере когда-либо на его памяти было что-то настолько масштабное, как принятие Короля и его двора. Джону было интересно воочию увидеть великого воина, который сломил Последнего Дракона, но в последнее время слухи о короле ходили весьма не лестные, однако Джон предпочитал их игнорировать. Отец не мог называть другом бесчестного человека.       А еще Арья все уши ему прожужжала про Тириона Ланнистера, или как она его сама называла — Бес. Вовсе не стесняясь, что это не подобает высокородной леди. Сестра не хотела быть леди, но это было неизбежно как и то, что Джон был бастардом.       Он откинул шторы в сторону, отворил окно и вдохнул свежий прохладный воздух. Надвигались перемены, и он не знал почему он так чувствует.       Однако, что-то внутри него подсказывало ему, что приезд Короля Роберта кардинально изменит его жизнь.