Наследник Валирии.

      Он не отрываясь смотрел на эту свинью, что шествовала во главе всей делегации, периодически выкрикивая какую-нибудь похабщину или предпочитая останавливаться в каждом городке, где имелся бордель. Из-за этого дорога чуть ли не занимала вдвое больше времени, чем на нее отводилось. Он задавался вопросом, как он еще не отправился на тот свет с таким образом жизни, и как у него вообще хватает сил, чтобы тратить их на шлюх, когда он только и делал, что пил и развлекался. Некогда великий Вестерос ныне был в руках этого коронованного оленя, который предпочитал королевству выпивку и девок, которым не было ни конца ни края. Он сдерживал себя, клял Баратеона на чем свет стоит и молил Семерых, каждого из них, дабы они даровали ему терпения. Он ждал этого шесть лет с того момента, как жажда мести взыграла в нем с небывалой силой. Один взгляд на эту свинью-короля заставлял его пылать праведным гневом, и он воспоминал своего потерянного прекрасного друга, наследие которого он не уберег. Он проклинал всех, а в первую очередь себя, потому что в самый нужный момент его не было рядом, а там где он был, он не смог сделать то, что обещал, не сдержал своей клятвы.       Он решил, что на время своего путешествия с королевской делегацией на Север, он забудет кто он такой, чтобы и другие не задавались этим вопросом. Он провел четыре года своей жизни бессознательно, когда Хоуленд Рид чуть ли не проломил ему череп огромным булыжником семнадцать лет назад в битве у Башни Радости. Ему повезло, что Эддард Старк приказал прикрыть их тела окровавленными белыми плащами, и оставить их у злосчастной Башни, а не захоронить, а не то пришлось бы ему туго. Он слышал, что Башню разрушили прибывшие тогда сторонники оленя, а волк поспешно отправился на Север, забрав с собой тело умершей сестры. Он чувствовал вину настолько, что хотел покончить с собой и сделал бы это, но его жизнь ему не принадлежала. Она принадлежала королю, и он не смел думать о смерти, пока где-то жил тот, кому он клялся служить. Но проклятый, неверный лев убил Эйриса, хотя он и не был особо зол на него за убийство Безумного Короля, но у него остался другой король, и теперь, спустя столько лет поисков, он, наконец, нашел его.       Он все недоумевал, почему Эддард Старк забрал мальчика с собой. И выжил ли мальчик вообще. Он думал что младенец умер в тот день, что и его мать, родился мертвым. После того, как старый дровосек нашел его и вылечил в своем доме, он старался уследить за любой новостью, стараясь при этом не выдать себя, но никого с внешностью Таргариенов не было найдено, а если и были, то кабан приказал их убить. Он думал о том, что, возможно, мальчик, а в том, что у принцессы и Рэйегара родился мальчик он не сомневался, потому что в глубине души чувствовал, что наследник престола должен был рано или поздно занять трон, что был ему предначертан, ведь он как никто другой был наслышан от Рэйегара о Принце, Что Был Обещан, и он предполагал, что мальчик родился с типичной Старковской внешностью своей матери, раз волк забрал его, не побоявшись гнева оленя. Но со стороны Эддарда Старка было бы глупо забрать мальчика на Север, фактически заявив о нем Роберту Баратеону. Он слышал, что Тихий Волк обзавелся семьей, детьми и даже бастардом, и он не придал этому никакого значения.       Пока до него не дошли слухи об одном прекрасном арфисте Севера, мальчике-приближенном к Лорду Винтерфелла, который пел так, что ему хотелось продать душу. Он находился на пути к замку Хоуленда Рида, которого решил найти после возвращения из Вольных Городов. Туда его привела новость о живых Таргариенах, маленьких Визерисе и Дейенерис, которые не особо его впечатлили. Визерис был похож скорее на обиженную маленькую девочку, чем на пятнадцатилетнего молодого принца, и в нем проскальзывали безумные нотки характера Эйриса. Малышка Дейенерис была поразительно красива, напоминала прекрасную королеву Рейлу, а её добрые глаза напомнили ему о других, о тех, что были ему столь родными. Именно поэтому он не остался, сколько бы проклятий ему в след не кидал Визерис Таргариен, клянясь, что когда он воссядет на трон, его голова полетит следующей, после головы узурпатора и его псов. Но он должен был найти обладателя других глаз, глаз одного мальчика с драконьей кровью, смешанной с волчьей. Хотя теперь, о судьбе детей Эйриса не стоило волноваться: до него дошли вести от знакомых, которых он завел за Узким Морем, что Визерис Таргариен умер от рук своей алчности и жадности, а его младшая сестра постигала азы супружеской жизни с кхалом и думать забыла о троне за морем, который ей не был нужен.       «Да, - думал он, - кто бы мог предугадать, что принцесса рода Таргариен станет женой кхала. Эйриса хватил бы удар, узнай он об этом.»       Но мысль об арфисте не давала ему покоя, и отринув разного рода мыслишки, лезущие в голову, он пришпорил коня, натянул плащ на глаза еще сильнее и двинулся вперед.       Отныне он забыл Меррика, простого землепашца из Речных Земель. Пришло время Эртуру Дейну возродиться из мертвых.

***

      Винтерфелл был угрюмым, мрачным, а главное до ужаса холодным. Он запахнул плащ, и попытался сконцентрироваться на окружающем. Выдавая себя за оруженосца какого-то Лорда, которого он убил, чтобы занять его место, Эртур оглядывал Винтерфелл и вспоминал серые глаза старого друга. Много лет назад ради счастья Рэйегара он согласился помочь ему с той авантюрой. Он понятия не имел, что принц нашел в северной волчице, но потом, спустя несколько месяцев путешествий в Дорн, он понял — и сейчас, смотря на жителей Винтерфелла, он ощущал, что именно ценил принц в северных людях, а, особенно, в одной прекрасной северной девушке.       Искренность, не присущая другим домам Вестероса.       Карета с королевой была богато украшена, а в ней сидели сама королева и ее младшие дети. Он помнил Серсею Ланнистер еще молодой девицей из Утеса Кастерли, которая была влюблена в Рэйегара, впрочем как и все девушки, которые когда-либо с ним пересекались. Старый лев потерпел фиаско, когда не смог их поженить, и Эртур знал что он прав, когда говорил однажды сиру Барристану о том, что бояться при дворе нужно в первую очередь короля, а потом и львов, которые хотели пробиться к власти. Он не прогадал.       С годами Серсея Ланнистер потеряла тот былой шарм, что был у нее. Несомненно, она оставалась одной из самых красивых женщин Королевства, но годы супружеской жизни с узурпатором сделали свое дело, и он был, как никогда, рад этому. Он будет рад любому горю, которое постигнет сторонников оленя, хотя и знал, что того в скором времени непременно уберут, учитывая то, что он становился все более неуправляемым.       Когда делегация прибыла в Винтерфелл и въехала в главные ворота, то Эртур отогнал коня немного назад и пригляделся. Король слез с лошади, наверное, приложив непосильные его габаритам усилия, и быстрым шагом подошел к людям, что выстроились в ряд. Королева покинула карету, а вслед за ней оттуда вышли принцесса Мирцелла и принц Томмен.       Он видел, что девушки, что выстроились, чтобы принять королевскую чету, не сводили глаз с трусливого принца Джоффри. Изрядно Эртур посмеялся несколько дней назад, когда принц зацепился плащом о куст дерева, и испугавшись того, что кто-то наставил ему в спину меч, начал истошно вопить и звать на помощь. Зрелище было не для слабонервных.       Посмотрев на него еще раз, он убедился, что этот мальчишка не представляет опасности. Он невольно задумался о том, как он среди всего огромного населения Винтерфелла найдет нужного ему юношу, которому вероятно уже исполнилось семнадцать лет. Он посмотрел на тех, кого приветствовал узурпатор, и заметил Эддарда Старка. Король что-то сказал ему, на что Северный Лорд предпочел промолчать. Потом они расхохотались и обнялись, и в этот момент Эртуру хотелось вспороть брюхо этому свиноподобному человеку, на которого он совсем не походил, а потом подать на серебряных блюдцах его псам, в частности Эддарду Старку, с которым они и подняли то восстание. Он понимал все зверства по отношению к отцу и брату Старка, но ведь сестра отправила им письмо в котором говорила, что ушла по собственной воле, что она полюбила принца. Неужели они настолько ей не доверяли? Хотя он задумался в этом плане со своей точки зрения, и гнев по отношению к Старку немного затих: случилось что-то подобное с Эшарой, и он бы убил того, кто посмел забрать ее у них.       Эртур не мог не обратить внимания на прекрасную дочь короля. Как бы он не задумывался, он не мог понять, как такой, как он, смог породить что-то подобное. Наследие матери однако взыграло в принцессе больше, и она была прекрасна, прекраснее всех дам, кто присутствовал здесь, она могла бы потягаться с красотой даже с его прекрасной сестрой Эшарой.       Принцесса Мирцелла была похожа на земное солнце, словно кто-то вырвал его с небосвода и создал из него юную принцессу. Ее необычайно светлые локоны были прекрасно уложены, и волнами лежали на ее плечах. На ней был дорогой камзол, ушитый драгоценными камнями, и она затмила даже свою мать. Зелень ее глаз была настолько яркой, что Эртур мог заметить ее отсюда. Она мило улыбнулась и подошла к отцу и матери, протягивая руку сначала Лорду Старку, а потом молодому парню, что стоял рядом с ним, и Эртур сразу, по одному только взгляду на него понял, что это был молодой наследник Севера. Он решил, что будет приглядываться ко всем, с кем контактируют Старки, но этого парня, который уже пускал слюнки, смотря на прекрасную Мирцеллу Баратеон впереди себя, он сразу отмел с кандидатуры сына его принца и принцессы. В этом юноше было слишком много от Талли, нежели от Старков, и он смекнул, что внешностью старший наследник пошел в родню матери, да и на нее саму он тоже был немало похож. Король по очереди поприветствовал сначала Лорда Старка, потом его жену, старшего юношу, а после и самого младшего по виду, красивую рыжеволосую девушку, и младших мальчика и девочку, которые замыкали колонну.       Посмотрев на маленькую девочку, которая недовольно поморщила носик, Эртур словно прирос к земле. Она была необычайно похожа на Леди Лианну, и Эртур мог бы подумать, что в тот день родилась именно девочка, но ей на вид было лет одиннадцать, а он точно знал, что ребенку уже должно было исполниться семнадцать лет.

***

      Джон стоял сзади, рядом с Теоном, с черными, словно вороное крыло волосами. Его гладко выбритые щеки мерцали в свете летнего солнца, на нем был новый черный дублет, который отец подарил ему ранее. Он помнил наказ Лорда Старка о том, что он не должен особо выделяться. Рядом с ним Теон чему-то ухмылялся, но он замолк и пораженно открыл рот, и, удивившись такой реакции, Джон посмотрел вперед и застыл сам, поняв куда смотрит Грейджой.       Девушка была словно ангелом, что спустился с небес, но Джон мгновенно взял себя в руки и отвел взгляд от принцессы Мирцеллы, боясь ненароком привлечь к себе внимание. Он знал, что единственный его промах — и в этот раз Леди Кейтилин точно вышвырнет его отсюда, или все же заставит отца отправить его воспитанном в какой-либо дом. Но глаза, его темные индиговые глаза, которые на фоне темных волос казались совсем черными, то и дело зацеплялись взглядом за прекрасную блондинку, которая мило улыбалась Роббу, да и всем, кто дарил ей улыбку.       После обмена приветствиями Король увел отца в крипту почтить память умершей тети Лианны, и Джон долго смотрел им вслед. Наверное, поэтому Король Роберт из прекрасного воина, одержавшего победу над драконом на Трезубце, превратился в свою нынешнюю ипостась. Однажды мейстер Лювин сказал ему, что любовь губит мужчин, и так оно и было в случае с Королем Робертом, да и самим Рэйегаром Таргариеном. Неужели тетка настолько вскружила им голову, что они не побоялись начать войну ради нее? И если Короля Роберта он мог понять, то Последнего Дракона никак нет, ведь имея все, начиная от семьи, жены, детей, и заканчивая Семью Королевствами, он предпочел похитить одну несчастную девушку, разрушив судьбу не только одного человека, но и запустив цепь ненависти, злобы, отчаяния и горя. Короля Роберта было жалко, как несостоявшегося монарха, который так и не смог разлюбить одну простую северянку, а свое горе запивал алкоголем и делил с девками из борделя.       Джон заметил, как золотистые локоны принцессы, среди множество других переливов цветов, скрылись в залах Великого Чертога. Он проводил ее взглядом и тотчас пожалел об этом, заметив, что Теон Грейджой смотрит на него с насмешкой.       — Даже не думай, Сноу. Ведь ты бастард, — сказал он своим нахальным голосом.       — Понятия не имею о чем ты, — отмахнулся он. Но Теон не хотел отставать, и кажется делать ему в данный момент и правда было нечего, раз он решил, что самое время подействовать Джону на нервы.       — Ты видел, как она посмотрела на Робба? Уверен, она была просто поражена, ведь он тот, кто реально заслуживает всего самого наилучшего на этом свете. Да и он будущий Лорд Севера, в отличие от тебя, Сноу! — фамилию его Теон словно выплюнул и намеренно выделил. Джон скептично оглядел его, и ни одна мышца на его лице не дрогнула. Лишь в глазах затаилось еще больше печали от осознания правдивости слов Грейджоя.       — Я буду только рад, что сердце Робба будет принадлежать Ее Высочеству. Уверен, она сделает его счастливым. Как ты и говорил, Робб достоин самого наилучшего.       И он ни капли не лукавил. Если бы когда-нибудь от Джона потребовали отдать жизнь за брата, он бы так и поступил, не минуты не раздумывая.       Он решил немедленно ретироваться, пока Теон Грейджой обдумывал следующую колкость, которая причинила бы ему боль. Он не подавал виду, но порой злился на себя за свою обидчивость, ведь помнил каждое уничижительное слово Теона в свой адрес. Когда он был помладше, то злился на него, а потом на отца, за ту жизнь, на которую он его обрек. Но с годами Сноу понял, что он, наверное, избран Богами, раз у него, у безродного бастарда, есть возможность жить с родными под их крышей, питаться их едой и наслаждаться их обществом. Когда он минул несколько коридоров, и оказался прямо у своих дверей, то услышал копошение внутри комнаты. Однако, это его ни капли не смутило, и он уже знал, кто находился по ту сторону двери.       Арья Старк, его младшая сестра, и по совместительству его самый близкий друг и советник, хотя ей было всего-то одиннадцать лет, пыталась голыми руками порвать бедный кусок материи на части, и у нее это неплохо получалось. Она шипела, полностью занятая тем, что вероятно снова вымещала на несчастной тряпке свою злобу по отношению к септе Мордейн. Джон закрыл дверь, и улыбнувшись, подошел ближе, садясь рядом на край кровать, и осторожно пытаясь вырвать из рук Арьи все, что осталось от того, что она пыталась вышивать на уроке шитья.       Из этого следовало, что вышить, однако, ничего не получилось.       Странно, что дамы уже принялись за вышивание, намеренно желая познакомиться друг с другом, ведь они совсем недавно прибыли ко двору.       — Санса вся из себя такая леди, и это так меня раздражает! — воскликнула она. — Она говорила не умолкая, словно пыталась задобрить принцессу словами! И сколько восхищения этому холенному принцу Джоффри! Да ты в сто крат красивее него!       — Полноте, Арья, — сказал он ласково, погладив ее по голове. — Ты помнишь слова отца? Ты должна вести себя, как подобает юной леди!       — Но я не леди! — парировала она.       — Но это необходимо! — ответил он. — По крайней мере на тот срок, пока король и королева здесь. Учти, ты должна вести себя разумно, ведь ты лицо нашего дома!       — Думаю, наш дом уже безвозвратно опозорен! — ответила она с недовольством, а потом ее лицо озарила ехидная и веселая улыбка. — Принцесса Мирцелла поинтересовалась у Сансы, как она относится к истории, а Санса начала рассказывать ей о том, как она мечтает встретить прекрасного рыцаря из баллад и сказок, на что принцесса Мирцелла попыталась скрыть улыбку. Уверена, она подумала, что Санса — непроходимая тупица!       Арья смеялась громко, чисто и ясно, и ее смех заставил Джона улыбнуться. Арья была полна жажды к жизни, и он мог ее вполне понять, ведь они были так похожи между собой. Но маленькая сестрица вдруг прищурила глаза, и подозрительно оглядела его с ног до головы, а потом улыбнулась.       — Я видела, как ты смотрел на принцессу, — сказала она, чем заставила Джона изрядно покраснеть. Он опустил голову так, чтобы волосы прикрыли его пунцовые щеки, но потом улыбнулся ей, замахав руками.       — Ни в коем случае! Как ты могла так подумать, маленькая сестрица! — сказал он нарочито обиженно.       — Да ладно тебе, на самом деле, мне она показалось довольно интересной и доброй. А еще она всякий раз ехидно смотрела на Сансу, когда та начинала говорить про своего Джоффри. Мне кажется ее это ужасно позабавило, — проговорила она на одном дыхании.       — Это ни о чем не говорит, уверяю тебя, я не смотрел на нее, даже глаз не поднял. Лучше обратись с этим к Роббу, ведь он глаз с нее не сводил, пока они не покинули двор, — сказал Джон.       — Ну, Робб у нас будет Лордом Севера. А принцессам нужны рыцари и доблестные воины, которые возложат к их ногам цветочки и будут петь им всякие романтичные песенки, — сказала она в раздражении, поморщившись от произнесенных слов. — А на роль рыцаря ты точно подходишь куда больше, чем Робб, уж поверь мне!

***

      Ночь наступила неожиданно, и Джон, изрядно уставший от громких криков в зале, шума и музыки, решил покинуть зал раньше времени. Он осторожно поднялся со своего места в дальнем угла стола рядом с Джори Касселем, и попытался сделать так, чтобы его уход не заметили. Он видел, что Робб был увлечен тем, что говорил о чем-то с принцессой Мирцеллой, которую вел в танце. Как же она была прекрасна в своем зеленом шелковом платье, которое подчёркивало чистоту цвета ее глаз! Джон, однако, отвернулся, и отогнал подобные мысли от себя, заметив, как Леди Кейтилин с сияющим от гордости и счастья смотрит на своего сына рядом с принцессой, и на Сансу, которую пригласил на танец Джоффри.       Он не имел права думать о красоте королевской особы. Он был бастардом. Ему было непозволительно даже смотреть в ее сторону.       Он вышел на воздух и вдохнул полной грудью морозы Севера. Хоть и стояло лето, но пахло зимой, и Джон любил этот запах, потому что он ассоциировался с домом, с родным очагом. Он осмотрелся по сторонам, заметив, как снуют люди туда-сюда и заметил, как в повозке лесничий привез целую тележку разных цветов, но привлекли его цветы, присущие только Винтерфеллу — зимние розы.       Однажды он стал невольным свидетелем того, как отец возложил венок из зимних роз на гроб тети Лианны в крипте. Он не хотел нарушать его покой, ведь знал, что самым болезненным для отца было напоминание о том, что его драгоценной, любимой сестры больше с ним нет. Но обернувшись, отец увидел его, и пришлось выходить из своего убежища. Ему тогда было двенадцать лет, и он не понимал, почему отец не может отпустить давно мертвую сестру, но теперь он наконец понял, что мертвых гораздо труднее отпустить, чем живых.       — Прости, отец, я случайно забрел сюда, я не хотел нарушать твоего покоя! — сказал он. Но отец ничего не ответил, только взлохматил ему волосы, а потом долго задержался взглядом на одной из прядок, которую он держал меж пальцев, смотря на белые кончики, которые Джон хотел сегодня покрасить.       — Ничего страшного, Джон, — сказал он. Джон посмотрел на статую позади него и удивился тому, насколько даже на камне лицо его тети было прекрасно. Заметив куда направлен его взгляд, Лорд Старк тоже обернулся в ее сторону и печально уставился в ее неживые глаза.       — Это моя сестра, — сказал он, — Лианна.       Джон промолчал, стараясь даже не дышать. Отец не рассказывал о своем прошлом часто, а уж о тете Лианне в особенности. Но Джон посмотрел на венок зимних роз и понял, что сегодня, наверное, необычная дата для его отца.       — Сегодня какой-то важный день? — спросил он. Отец продолжал смотреть на каменное лицо сестры, а потом горестно вздохнул.       — Сегодня был ее день рождения.       Джон не нашелся, что ответить на его слова. Но отец сам продолжил.       — Тебе нравятся зимние розы? — вдруг спросил он. Джон опешил от этого вопроса, но посмотрел на цветы. Они не вызывали в нем каких-то необычных чувств, но его восхищало одна деталь.       — Меня поражает, что они растут в таком холоде, — отец усмехнулся.       — Это были любимые цветы Лианны, — сказал он. И вдруг продолжил, к удивлению Джона: — Она была настоящим волком в нашей семье. Она и мой брат Брандон. Отец говорил, что волчья кровь, которая бурлила в их жилах, когда-нибудь погубит их, и так оно и произошло. Их обоих настигла ранняя могила. А она, — сказал он, смотря на статую, что замерла в одном движении на веки вечные, — ей всегда нравились зимние розы, поэтому люди кто их дарил ей, сразу заручались ее дружелюбием и симпатией. А таких было немного, кто знал истинные предпочтения и все вкусы моей ужасно взбалмошной сестрицы. Джон не понял, но постарался скрыть этот факт.       Сейчас он тоже смотрел на прекрасные розы, и даже не поленился спуститься вниз, чтобы взять одну. Один из шипов уколол ему палец и вздрогнул, заметив, как синие лепестки окрасились багровыми каплями, и как завороженный наблюдал за этим. Он не мог пошевелиться, не понимая, что такого привлекло его в этом странном явлении, словно он наконец понял, что что-то прекрасное всегда причиняет другим боль.       Он вдруг ощутил холодок и обернулся, стоя на том же месте, где стоял. Он посмотрел, как одинокая женская фигура выскользнула из зала и застыла. Ее золотые волосы были уложены в высокую прическу, платье восхищало своим богатством. Но какой бы великой эта женщина не была, виднелась в ее взгляде боль, отвращение и презрение. Наверное, Король Роберт снова позволил себе перед всем Северным народом унизить королеву тем, что лапал любую рядом проходящую девушку, и кричал похабные шутки, при этом сотрясая зал своим басистым смехом.       Джон не понимал почему, но в этот момент ему стало жалко Королеву Серсею. Она словно ощутила на себе его взгляд и посмотрела прямо на него. Джон, тоже не отрываясь, продолжал вглядываться в ее черты. Это была битва темных индиговых глаз Таргариенов против лживых зеленых глаз Ланнистеров. Почему-то в глубине души, не смотря на жалость к ней, он чувствовал, что следует держаться от нее подальше. Но ему и правда было жаль, а еще нужно было возвращаться в чертог, чтобы не вызвать лишнего шума. Он направился к лестнице, и желал только бы поскорее остаться одному. Ее присутствие у входа в зал внушало ему страх.       Но он пошел, даже если ему предстояло развлекать королеву и отвлекать ее от развратных действий короля. Лишь бы только она не задала вопросов о том, кто он такой.       Ему не важна была королева. Ему нужно было вернуться в зал, чтобы это чувство, что ему внезапно перекрыли кислород, исчезло. А такое было возможно только, когда он находился рядом со своими родными.