Крестраж

В них намешано уже три вида алкоголя, кажется, если не больше, когда лениво-пьяное состояние сменяется злостью, рвущей ему плоть изнутри, разрывающей пасть, выламывающей ребра и желающей уничтожить все живое вокруг себя. Реджи курит в затяг, но дыма все равно столько, что кажется, будто он специально это делает. А он головой вниз с дивана свешивается, двигается ближе и в лицо практически пихает ему колдографию. — Смотри, — говорит. И затягивается так шумно, что он вдох-выдох слышит разве что не над ухом. Потом забирает из рук, переворачивает правильной стороной и снова затягивается. — И что это? — Девочка моя. Женюсь на ней. Том пальцами край фотографии сминает, голову в его сторону поворачивает. Шутки у него всегда были херовые, смешные через раз, но эта даже после выжратого отцовского коньяка не кажется такой. Ни херовой, ни шуткой. — Чего? — Женюсь на ней, — он зажимает сигарету в зубах, колдографию почти что вырывает из его руки. Ему хочется вцепиться ему в глотку, даже не тянуться до журнального столика за палочкой. Сжать пальцы на горле и давить; давить-давить-давить, до тех пор, пока он булькать воздухом не начнет, пока не станет пытаться вцепиться ему в лицо, в глаза, лишь бы он его отпустил. Пока наконец неспособный испытывать страх мозг не среагирует на угрозу смерти для всего организма. — Ты чего, Томми? Расслабься. — Заткнись. Не смей меня так называть, — он шипит. Низким глубоким, слюна о зубы бьется, а он с дивана поднимается и в сторону бара идет, за графин цепляется, а сам думает о том, как бы вцепился в горло Реджи. Как бы выдавил из него жизнь без всякой магии, доказав и ему, и самому себе, что с палочкой или без, но его стоит бояться. — Ну шипи-шипи, — пьяно усмехается себе под нос Реджи и курит дальше, кольца свои ебаные из дыма пускает. Смотрит на него, лопатками ниже по дивану съезжая. — Считай, что приглашение на свадьбу у тебя уже в кармане. — Ненавижу тебя, — глоток, еще глоток. — Ненавижу. — За «Томми»? Прекрати ты. Мне казалось, ты привык уже за столько лет. Том графин — вдруг неимоверно тяжелый — за горло в пальцах сжимает и, проходя мимо дивана, думает, что мог бы разбить ему голову. Этим самым графином. Если правильно ударить, то первый же удар его вырубит, а потом он будет бить-бить-бить, пока не превратит его голову в кровавое месиво. Но вместо этого он мимо проходит и направляется в сторону лестницы. Он в спальню поднимается, глоток делает прямо из графина и морщится, кистью вытирая рот. Идеально застеленная домовиками кровать раздражает, поместье Лестрейнджей раздражает, сам Лестрейндж раздражает. Голову мажет от коньяка, он кровать расстилает, вливая в себя еще несколько глотков. И на дне графина остается меньше одной пятой, когда он в кровать забирается, ставит графин на пол и рубашку рядом туда же швыряет. Голову мажет прилично, а злость не отступает; злость не отступает, но тяжело злиться, когда глаза тяжелые, когда усталость алкогольная так сильно накатывает. В пьяно-сонном сознании красно-зеленые вспышки, которые приносят лишь сиюминутное удовлетворение, красные и зеленые, красные и зеленые. Он просыпается резко, глаза панически распахивает и на самое ухо слышит. — Ты метался по кровати, Томми. И он терпеть не может этот херов жест, но Лестрейндж со спины обнимает, руку ему свою под шею укладывает и губами в основание шеи, почти в плечо. Том дергает плечом, ловит себя на том, что не против и красные, и даже зеленые вспышки увидеть сейчас. — Спокойно, Томми. Они все это заслужили. Старая мантра звучит привычно, губы его по шее ощущаются привычно. Сквозь пары алкоголя в крови и голове, сквозь плотный запах самокруток. И Том — все так же привычно — шипит: — Я тебя ненавижу. Он продолжает что-то мурчать заплетающимся языком в шею, губами слепо по коже шарить; Том ненавидит. На самом деле ненавидит. По-настоящему и крышесносяще; и знает, что даже пытать его не станет. Знает, что стиснет зубы и проглотит, сделает вид с утра, что срать он хотел. Тому Реддлу двадцать. И его, как и тогда, одного дня от роду, бросают разгребать все дерьмо самостоятельно. — Томми, — бормочет Лестрейндж едва ли не на ухо; он накрывает его руку своей, короткими ногтями почти что впивается в его пальцы. Но никакой реакции уже не получает.