Крестраж

Том Реддл не умеет любить. Правда. Лестрейндж ему это часто в порыве злобы выплевывает. Воротник рубашки сжимает и прямо в рот, слюной плюя, орет: — Нихера ты не умеешь любить, ублюдок! Том смотрит на него спокойно, почти без эмоций даже. И молчит, что это больнее Непростительного, что это очередное межреберное ножевое. Ему плевать, срать-срать-срать, плевать. Реджи встряхивает его, реакцию вытряхнуть пытается, достать сопротивление хоть какое-то. Чтобы он руки его попытался с себя убрать, чтобы в морду двинул, чтобы отреагировал. — Да пошел ты, — тихо, почти неразличимо. Реджи встряхивает снова. Том смотрит четко в глаза. — Давай. Бей. Это не по правилам. Это как щелчок, как удар по голове. До конца не успокаивает, но Реджи кулаком по стене ударяет чуть в стороне от его плеча, выпускает ворот рубашки. Бьет второй раз по стене рядом; а Том лишь смотрит на него через призму битого стекла. Слышит в нем слова херового Дамблдора и сглатывает ком в горле. — У тебя все? Реджи взгляд на него кидает дикий, смотрит на него зверем. Том обходит его молча, ничего не добавляя, закидывает сумку на плечо и уходит. Не первый человек, который ему это говорит. Не последний. Все дело в его бесполезной шлюхе-матери, все дело в его подонке-отце, которому он нахуй был не нужен. Все дело в этом ебаном мире, в котором все считают, что лучше знают, на что способен, а на что не способен Том Реддл. Херово отцовское имя жжет гортань. Том Реддл совсем не умеет любить. Прощает очередную бездумную выходку Лестрейнджу, за что любого другого ждут пытки на несколько часов. Сжимает его волосы у корней и шипит почти что по-змеиному, не отводя взгляд: — Не смей так больше делать, понял? И Реджи нихуя его не боится (Реджи вообще ничего не боится; это на психическом уровне где-то, у него точно проблемы какие-то, но Том отмахивается, Том слышать ничего не хочет), но кивает коротко и на самом деле больше не повторяет. И сколько бы ни злился, сколько бы ни обвинял его в неумении любить, все равно в рот заглядывает и так просто, будто бы играючи, делает ровно то, что от него требуется. Не из страха, не из желания быть великим, не из попыток найти себя в мире, как все остальные. Делает, потому что он говорит ему делать. Все. Без других причин. — Убьешь меня? — он губы облизывает и руки к его челюсти тянет. Том крепче за волосы сжимает и назад дергает. — Надо будет — убью. — Класс. Только как-нибудь поинтереснее, ладно? Не хочу сдохнуть как все. У него злоба холодная, у него раздражение и злость льются по венам вместо крови. Реджи выдыхает: — От твоих рук хоть смерть, хоть оргазм. Мне так-то срать, что ты выберешь. Том в губы его целует порывисто-тупо (совсем как в школе), волосы все так же крепко в пальцах сжимает, когда Реджи усмехается ему в губы, слишком резко к себе прижимая, и одержимо одежду с него стаскивает. Это старая истина, которая из года в год повторяется и преследует его. Том Реддл не умеет любить. Не умеет любить и привязанностей не имеет. Поэтому он кроет Лестрейнджа матом, когда тот сдыхает слишком рано. Поэтому он орет и разносит половину гостиной в поместье Эйвери. Херов трус просто бесполезен был, потому и сдох. Ему не нужны бесполезные и никчемные трусы. Ему самое место в могиле, ему самое место в могиле, а никто ничего не говорит. Мальсибер молча приводит троих магглов, закрывая дверь поплотнее за собой, позволяя сорвать всю злость. Пожиратели молчат, а Том закипает той самой злостью, которая стала появляться лишь после расщепления души. Той самой злостью, которая скорее была свойственна Реджи, чем ему. За закрытыми наглухо дверями не слышны крики, слезы и мольбы. Палочка оставляет глубокие кровавые порезы, у него самого не остается ничего. Облегчение после нескольких смертей не приходит. Он не умеет любить, но зато прекрасно умеет ненавидеть. Ненавидеть так сильно, что эта ненависть выжигает мозг, убивает все вокруг себя и жжет-жжет-губит. Жена Лестрейнджа глаза прикрывает, прижимая к себе годовалого Рабастана, пряча лицо пятилетнего Рудольфуса в своей юбке, когда Темный Лорд врывается к ней без приглашения, без какого-либо предупреждения. Жена Лестрейнджа склоняет голову и тихо, сбиваясь и путаясь в звуках, говорит: — Мой Лорд… А он смотрит на нее и почти что представляет, как красиво ее труп будет висеть на люстре в столовой со свивающими кишками вниз. (— Девочку мою не тронь, Томми. Я весь твой, что угодно делай, но девочку мою не трогай. Не надо ее вмешивать.) Том Реддл не умеет любить. Лишь смотрит, как вдова его верной псины падает перед ним на колени, прижимая к себе детей, и умоляет: — Я вся ваша. Пощадите мальчиков, я вся ваша, мой Лорд. Реджинальд был вашим до самого конца, и я вся ваша. Он гладит ее по голове, смотрит на изучающего его старшего мальчика, не напуганного даже, а лишь заинтересованного. — Не бойся. Разве стоит моим верным друзьям меня бояться, а, милая? У него голос почти ласкающий. Она смотрит на него заплаканными глазами (и ему так хочется ненавидеть ее, убить ее за то, что это она, это та самая сука, которая забрала у него Реджи еще до смерти), он большим пальцем небрежно вытирает влагу с ее щеки. — Вставай. И когда она все же поднимается, все так же прижимая к себе детей: — Я позабочусь о тебе. И это будет уроком для всех моих последователей. Темный Лорд помнит обо всех своих верных друзьях. А когда они вырастут, — он взглядом обводит ее сыновей (его сыновей), — они будут моими. — Мы умрем за вас, милорд. — Хорошие слова. Запомни их. Том Реддл не умеет любить. Он просто забирает щенков своего мертвого пса, прекрасно понимая, что это максимум, который он может для него сделать. Если только Воскрешающий камень не миф…