Крестраж

На самом деле свой первый день в поместье Лестрейнджей Том толком и не запоминает. Запоминает ссору накануне в факультетской гостиной, запоминает перепалки в поезде, а вот сам приезд уже как-то выветривается из головы. Лишь на второй день он замечает, что коридоры и комнаты ужасно пустынные, а тишина буквально звенит, если прислушиваться. Если встать посреди одной из гостиных, задержать дыхание и послушать. И все это так сильно отличается от приюта, к которому он привык, в котором невозможно было побыть в тишине и в этом состоянии одиночества хотя бы несколько минут, что его это буквально завораживает. — Отец не любит шумных сборищ, — поясняет Реджи. — Да и мама… Неважно, короче. У нас тут почти всегда тихо. Том кивает. Не говорит, что ему подходит, но это и так понятно. Спустя неделю он даже будто бы начинает привыкать. Спустя неделю идея какое-то время пожить у Лестрейнджей, пока он не найдет работу поприличнее после школы и не сможет снять себе комнату где-нибудь, не кажется такой отвратной. Почти все время он проводит либо с Реджи, либо один. Пара ужинов в неделю с Лестрейнджами-старшими — но и этого достаточно, чтобы заполучить их расположение. — Блестящий ум, — говорит отец Реджи, отпивая коньяк. — Выдающийся молодой человек. Вот с кого тебе надо брать пример, Реджинальд. Тот что-то недовольно бурчит себе под нос и вилкой ковыряется в тарелке. Том взгляд на него скашивает, но молчит. Мог бы пояснить, что это вроде природного таланта — нравиться всем вокруг себя. Притягивать окружающих красивой оболочкой, а потом затягивать в сети и отравлять разум. Есть в этом что-то хищное, что-то на уровне животных, притягивающих жертву своим очаровывающим внешним обликом. Том мог бы все это объяснить, но не делает. А Реджи лишь бесится; откровенно злится на то, что отец предпочитает ему общество Тома. — Ты специально это делаешь, да? — выпаливает, когда они остаются наедине. Когда Том медленно перелистывает страницы очередной книги, а поленья в камине трещат чуть громче обычного. — Может, он тебя еще усыновит? Взгляд выходит тяжелым и холодным, когда он переводит взгляд с книги на своего собеседника. — Прости, что ты сказал? Реджи делает тяжелый и шумный вдох. — Я говорю: хватит облизывать зад моему отцу. Том книжку захлопывает резко, спину от спинки кресла отрывает, и голос вдруг становится тише. Приобретает эти шипящие нотки, которые вроде как должны предупреждать об опасности, но Реджи всегда подобные сигналы считывал ужасно, просто отвратительно. — По-твоему, мне стоит начать спорить с твоим отцом, с тем, в чьем доме я живу и чью еду ем? Ты хоть немного разбираешься в людях? Реджи отмахивается, меряет пространство между креслами и камином шагами. Ходит туда-сюда, а Том замолкает. Знает, что это обыкновенная ревность, догадывается, что отношения с отцом у Реджи всегда были не особо радушные. И добавляет чуть погодя: — Я просто хочу, чтобы меня не выгнали на улицу, пока я не найду жилье. Последняя фраза звучит как хлыст, рассекающий воздух. Реджи замирает на месте, поворачивает голову в его сторону. — Ты собираешься уехать? Том пожимает плечами и откидывается обратно на спинку кресла. — Не могу же я вечно здесь жить. К тому же, у меня есть свои планы на ближайшие несколько лет. Он снова открывает книгу, находит нужную страницу и погружается в чтение. А Реджи смотрит на него так, будто бы только что услышал что-то небывалое. Что-то настолько выходящие за рамки его мира, что ему нужно время, чтобы сложить все это в единую картинку в своей голове. Зато это остужает пыл. Заставляет забыть и о разногласиях с отцом, и о вечных нравоучениях о том, что ему бы стоило поучиться у своего друга и манерам, и любознательности, и многому другому. В голове набатом бьет мысль о том, что Том уезжать собирается. И Реджи только смотрит на него, буквально следит за тем, как он читает, полностью игнорируя и этот взгляд, и его присутствие. Реджи хочется сказать: не уезжай. Реджи хочется сказать: подожди. Вместо этого он просто садится в соседнее кресло, взгляд переводит на огонь, лицом в собственные ладони утыкается и молчит. — Ты же не думал, что я останусь здесь навсегда? — произносит Том. И в его голосе нет ни насмешки, ни издевки. Это просто констатация факта. Он всего-навсего не собирался и не все еще не собирается оставаться здесь навсегда. — Почему? — вдруг спрашивает Реджи. И вопрос получается дурацким. Вопрос получается каким-то детским. С поправкой на то, что задавший его тянется за портсигаром, лежащем на небольшом столике рядом. Том большим пальцем по срезу страниц книги проводит. Реджи почему-то следит за этим жестом. — Хочешь обсудить мое решение? А в этих словах уже что-то чужое, что-то колючее. Реджи крутит в руках портсигар, все же открывает и достает оттуда сигарету. Взгляд с Тома скашивает на эту сигарету, не торопится брать зажигалку будто бы. — Нет, — и когда он переводит взгляд обратно на Тома, в этом взгляде так много можно прочитать: — Я думал, тебе будет комфортно здесь жить. Ты можешь здесь остаться, знаешь. И уже намного тише: — Со мной. Том не хмыкает, хотя мог бы. Лишь брови вскидывает и обратно в книгу утыкается. — Я не собираюсь обсуждать это с тобой. Закрывает. Снова закрывается и отстраняется от него, выстраивая между ними стены. — Ну конечно, — бросает Реджи. Берет со столика зажигалку и прикуривает. — Куда уж мне до твоего гения. Том только полностью этот выпад игнорирует. Ровно как и табачный дым, который якобы ненавидит. Который якобы не выносит и считает слишком едким и вонючим. Они больше не возвращаются к обсуждению этой темы; только Том почему-то и правда задерживается в поместье на несколько лет, а не на пару месяцев, как планировал изначально.